§ 3. В борьбе против человеческой истории: историософские конструкции Бердяева

Религиозно-идеалистические воззрения Бердяева так и не приобрели законченного и систематизированного вида, оставшись в целом «плюралистической» реакционно-романтической реакцией на общий кризис империализма и крушение самодержавно-капиталистической России.
Между тем среди вопросов, которым Бердяев уделял особенно много внимания, были вопросы историософии. Это было обусловлено его настойчивыми поисками смысла как конкретно-исторических событий конца XIX — первой половины XX в., так и смысла всей мировой истории.

Историософское мышление имеет у Бердяева два измерения — религиозно-мистическое и культурологическое. Первое вытекало из общей религиозной ориентации философа, второе оказывалось результатом идеалистического восприятия исторической реальности, духовные процессы которой («культура») истолковывались в качестве квинтэссенции и подлинного содержания истории, а материальная жизнь общества и индивида либо вообще игнорировалась, либо третировалась как нечто ужасное и требующее «преодоления». Это была спиритуалистически-теологическая точка зрения, которая, по словам Маркса, «отделяет мышление от чувств, душу от тела, себя самое от мира, точно так же она отрывает историю от естествознания и промышленности, усматривая материнское лоно истории не в грубо-материальном производстве на земле, а в туманных облачных образованиях на небе» (1, 2, 166).

Основная историософская схема Бердяева не отличалась особой оригинальностью, так как была связана со специфическим объяснением соответствующих библейских мифов. Она не только «объясняла» начало истории, но и указывала пути ее свершения и цель. Согласно этой схеме, проблема «христианство и гуманизм» выступала как основная коллизия истории, вокруг которой развивались ее основные тенденции в последние столетия. Однако «начало» истории, ее решающие события и исход связывались с вхождением в историю метаисторического.

167

В целом изменение историософских взглядов Бердяева проходило в ходе разработки им методологических проблем «истолкования истории». По мере нахождения относительно четких положений на этот счет сама схема, не меняясь существенно в своем содержании, приобретала все более очевидную субъективно-идеалистическую окраску.

Впервые более или менее развернутые идеи философии истории были высказаны Бердяевым в книгах «Новое религиозное сознание и общественность» и «Философия свободы». Если первая касалась в основном «прикладной» историософии: проблем государства, власти, революции, общественных отношений и т. п. — и если специфика историософской схемы состояла здесь в подчеркивании необходимости «нового откровения» и «Третьего завета», то в «Философии свободы» общие идеи о смысле истории разработаны более детально и занимают самостоятельное место. История, писал Бердяев, началась после грехопадения, «тайна» которого в свободе человека. «Начало» истории связывалось им с качественным изменением всего бытия, которое стало испорченным, объективным, временным. Таким образом, история понималась и как «испытание» свободы, и как «болезнь бытия», имеющая свою хронологию. Истолкование истории как болезни бытия с этого времени сопровождалось резкой критикой всего посюстороннего. Причем поскольку Бердяевым была избрана религиозно-мистическая точка зрения на историю, он отказался от поиска имманентного источника ее развития: она лишилась внутренней жизни и стала управляться с небес.

Тем самым Бердяев лишил смысла и ценности не только материальную, но и духовную жизнь людей в пределах действительной истории.

Нельзя, однако, сказать, что в этот период Бердяев просто призывал к бегству из истории и «разрушению» мира. «Новое религиозное сознание, — еще оговаривался он, — должно понять великий смысл исторического труда». Этот «великий смысл» усматривался в «нейтральном прогрессе очеловечения», в возможности выявления «путем исторического прогресса сверхчеловеческих сил» (12, 192—193).

Но и в этом случае история лишалась самодостаточности и собственного смысла. Более того, Бердяев пред-

168

рекал, что, несмотря на «устранение» в ходе человеческого прогресса «непосредственных» последствий первородного греха и выхода из «первобытного зверства и рабства», «тоска усилится, радости будет еще меньше, ужас пустоты и небытия достигнет размеров небывалых. Внутренняя отчужденность и внешняя связанность будут возрастать по мере внешнего освобождения и насильственного соединения людей» (там же, 194). Решающие моменты истории были отнесены им в область вневременного и надмирного. Эти узловые пункты — грехопадение, искупление и окончательное спасение — рассматривались как «метаисторические» моменты, предопределяющие историю, хотя вопрос о том, что заставляло людей внутри истории двигаться именно в указанном направлении, был оставлен без внимания.

Отличительная особенность историософских представлений Бердяева состояла в резкой волюнтаристической критике объективной реальности, в том числе и объективной реальности истории. Волюнтаризм этот вытекал из идеалистического учения о свободе, которая якобы превратилась в необходимость объективного мира в результате «свободно совершенного греха». «Актом свободного избрания порожден порядок необходимости», — писал Бердяев в 1911 г. (там же, 61). Критика истории как объективной реальности сочеталась у Бердяева с нападками и на все секулярные концепции мировой истории, в том числе и на гуманизм как культурно-историческое и мировоззренческое явление. Если человеческая историческая практика интерпретировалась не более как углубление водораздела между добром и злом и бессознательная подготовка человечеством почвы для окончательной битвы бога и дьявола, то явление Христа было названо точкой, предварявшей конец истории. Христос, согласно Бердяеву, явил миру образец единства земного и небесного, а также указал путь спасения.

Историософские высказывания Бердяева имели скорее характер пророчеств о грядущем «конце света», чем философских размышлений. В этот период решение им вопроса о смысле истории не было оригинальным, так как ведущие идеи были позаимствованы у Вл. Соловьева и Мережковского. Надежды на «окончательное спасение» возлагались на «богочеловечество»: «Богочеловечество, совершенное соединение человечества с божеством, мо-

169

жет явиться лишь результатом проникновения св. Духа в путь истории и культуры» (там же, 196—197). Будучи исполнением «Третьего завета», оно, по Бердяеву, должно осуществиться как «новая и вечная теократия». О значительном влиянии реакционных историософских конструкций Вл. Соловьева говорит и объективно-идеалистическое понимание бога как «становящегося абсолюта». Рассуждения о соловьевской идее «мировой души» («Софии»), столь нехарактерные для позднего Бердяева, также занимали существенное место в «Философии свободы».

Но уже в работе «Смысл истории» (1923) преобладает субъективно-идеалистическая точка зрения на историю. Подлинное схватывание «исторического», писал здесь Бердяев, возможно только в процессе углубления в историчность субъекта, которая объявлялась первичной по отношению к объективной истории. Цель познания истории, согласно Бердяеву, заключается в «опознании» существа «исторического» как особой реальности. История — это «особая и высшая духовная действительность», а «историческая материальная сила есть часть духовной исторической действительности» (16, 23). В отношении субъекта исторического познания был выдвинут тезис: «Человек находится в историческом, и историческое находится в человеке» (там же). Однако далее Бердяев призывает преодолеть эту двойственность субъекта и объекта (истории). «Для того, чтобы проникнуть в эту тайну «исторического», — настаивал Бердяев, — я должен прежде всего постигнуть это историческое и историю, как до глубины мое, как до глубины мою историю, как до глубины мою судьбу» (там же, 25). Если отвлечься от претензии отыскать некую «тайну» истории, в мысли этой много глубокого и интересного. Действительно, история, как отмечали в свое время классики марксизма, не есть некая особая надчеловеческая сила или особая личность (см. 1, 2, 102). «...История, — писал В. И. Ленин, — вся слагается именно из действий личностей, представляющих из себя несомненно деятелей» (2, 1, 159). Вместе с тем люди не являются внеисторическими деятелями, потому и сама попытка рассматривать историю как изолированный от личности (в том числе и личности исследователя) процесс несостоятельна и ложна. Бердяев же «перегибает палку» в другую сторону, сводя историч-

170

ность субъекта к его способности «ассимилировать» историю своим сознанием, причем ассимилировать не столько в моральном смысле ответственности за происходящее в мире, сколько в «онтологическом». Характерно в этом отношении утверждение Бердяева: «Мы... конструируем ее (историю. — В. К.) в большей зависимости и большей связи с внутренними состояниями нашего сознания, внутренней его широтой и внутренней его глубиной» (16, 33).

Бердяев, несомненно, обладал чувством истории, но оно получало у него ложное выражение, потому что действительная история имела для него, так же как для Розанова и позднего Булгакова, наименьшую ценность. В глазах Бердяева она приобретала мистический и мрачный колорит: «Историческое познание и философия направлены в сущности не на эмпирическое, — они имеют своим объектом загробное существование... Это есть обращение к потустороннему миру» (там же, 27).

В конечном счете Бердяев отказался от понимания истории как прогрессирующего процесса увеличения материальной и духовной силы человека, роста и обогащения его сознания и самосознания. Иначе говоря, история не рассматривалась им как естественный способ бытия человека. Она была объявлена мифом. Мифом в смысле сплошного заблуждения человечества, мифом в смысле провиденциальной «запрограммированности» исторического процесса, мифом в смысле невозможности рационального ее познания и ориентации в ней. Именно это имел в виду Бердяев, когда говорил об истории как «особой реальности»: «история есть миф — реальность иного порядка, чем реальность объективной эмпирической данности» (там же, 29). Бердяевская историософия по существу антиисторична, так как строится в «перспективе» обреченности и конца света. Бердяев усматривал в «конце истории» «абсолютное» вознаграждение за все те исторические поражения буржуазно-помещичьего бытия, которые представлялись ему «неудачей» истории вообще, К этому можно добавить, что Бердяев оказался антиисторичным философом еще и потому, что не смог (а скорее всего не пожелал) применить принцип историзма к своей собственной философии, как определенному религиозно-философскому продукту самодержавно-империалистической России конца XIX — начала XX в.

172

<< | >>
Источник: В.А.Кувакин. Религиозная философия в России. НАЧАЛО XX ВЕКА. 1980

Еще по теме § 3. В борьбе против человеческой истории: историософские конструкции Бердяева:

  1. Теология революции. Революция пророков против жрецов и Великого Существа есть отражение на человеческом плане революции Бога против абсолютного рока
  2. 3. ИСТОРИЧЕСКАЯ И ИСТОРИОСОФСКАЯ МЫСЛЬ В ПОИСКАХ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ
  3. 2.12.3. Всемирная история в работе У. Мак-Нилла «Подъем Запада. История человеческой общности.
  4. БОРЬБА ПРОТИВ АВТОРИТАРНОСТИ
  5. Борьба против работы
  6. БОРЬБА ПРОТИВ БУРЖУАЗНОЙ ВЛАСТИ
  7. Борьба против кровавого режима
  8. 1. Борьба против титула "Вселенский Патриарх”
  9. Борьба народов Средней Азии против македонского завоевания
  10. БОРЬБА ПРОТИВ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ МИГРАЦИИ
  11. БОРЬБА РЕЛИГИИ ПРОТИВ НАУКИ
  12. БОРЬБА ЦЕРКВИ ПРОТИВ НАУКИ
  13. БОРЬБА ТРУДЯЩИХСЯ ИНДИИ ПРОТИВ АНГЛИЙСКИХ КОЛОНИЗАТОРОВ
  14. 4. Борьба большевиков против троцкизма. Августовский антипартийный блок.
  15. 7. Социальная доктрина католицизма в борьбе против общественного прогресса
  16. Борьба против наглядности в буржуазной «философии науки»
  17. Внутреннее положение и борьба против монгольского нашествия
  18. ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА АФГАНИСТАНА ПРОТИВ АНГЛИЙСКОГО ИМПЕРИАЛИЗМА