<<
>>

ЛАВРОВ

Петр Лавровий Лавров (1Н23—1900) — крупный русский философ и социолог, публицист, идеолог революционного народничества. Родился в богатой дворянской семье, получил блеетящее домашнее образование.
В 1837 г.

поступил в Петербургское Ар-

тиллерийское училище (окончил в 1842 г.). С 1844 по 1866 г. в училище, а затем в Артиллерийской академии преподавал математику. Профессор кафедры математики, полковник русской армии. С середины 50-х годов XIX в. активно участвует в общественной жизни, публикует ряд работ по математике и артиллерийскому делу и педагогике. До начала 60-х годов стоял на умеренно просветительных позициях, затем становится революционером и демократом. Философские взгляды П. Л. Лаврова изложены в ряде работ 1856—1863 гг.: «Механическая теория мира» (1859 г.), «Гегелизм» (1858 г.), «Практическая философия Гегеля» (1859 г.), статьи в

«Артиллерийском журнале» (1856—1859 гг.), «Что такое

антропология» (1860 г.), «Антропологическая точка зрения» (1862 г.) и др. Большое влияние на формирование воззрений Лаврова оказали Герцен, Белинский, Чернышевский, Фейербах, Прудой, О. Конт и левогегельянцы. С 60-х годов в творчестве Лаврова постепенно усиливалось влияние марксизма.

С начала 60-х годов начинает принимать активное участие в революционном движении, настойчиво пропагандирует научное знание. В 1865—1866 гг. издает «Очерк истории физико-математи- ческих наук», ряд статей в «Заграничном вестнике».

В 1866 г. Лавров был арестован, а затем сослан в Вологодскую губернию. Находясь в ссылке, он продолжает активную научную и публицистическую деятельность, печатает много интересных работ, среди которых особое место занимают касающиеся социологии «Исторические письма» (1868—1869 гг.). В 1870 г. с помощью Г. А. Лопатина совершает побег из ссылки и становится политическим эмигрантом. Был свидетелем и участником Парижской коммуны и в том же 1871 г. познакомился с К. Марксом и Ф. Энгельсом. С 1873 г. издает журнал и газету «Вперед», в которых настойчиво отстаивает свои «пропагандистские» взгляды на революционную тактику, считая, что революцию следует основательно готовить посредством пропаганды научных знаний. В этом он отличался от анархиста М. Бакунина и «бланкиста» П. Ткачёва.

С 1883 г. Лавров становится во главе органа народовольцев «Вестника Народной воли». В период с 1873 по 1886 г. написаны Лавровым лучшие его революционные и социалистические труды. С конца 80-х годов Лавров основное внимание уделяет «Истории мысли», план которой был им составлен еще во второй половине 60-х годов. За последние 12 лет жизни Лавров написал и частично опубликовал такие труды, как «Очерк истории мысли нового времени», «Важнейшие моменты истории мысли», «Задачи понимания истории» и др. В 90-х годах Лавров принимал участие в издании «Материалов для истории русского социально-революционного движения».

Лавров был социалистом-утопистом во взглядах па исторические судьбы России. Он сыграл большую роль в теоретическом обосновании народнического движения в пашей стране. Но значение его революционной и научной деятельности выходит за рамки народничества. Он был социалистом и революционером общеевропейского масштаба. Ленин назвал Лаврова «ветераном революционной теории».

Во взглядах на природу Лавров был материалистом (хотя и не всегда последовательным). Свою систему взглядов он называл «реализмом», характеризуя ее также как материализм, позитивизм, антропологизм и эволюционизм («философия развития»), В социологии Лавров оставался идеалистом, преувеличивая роль субъективного элемента.

Лавров на протяэюепии многих лет общался с Марксом и Энгельсом, которые высоко ценили его революционную деятельность, терпеливо разъясняли ему его теоретические заблуждения.

Фрагменты из произведений философа подобраны автором, данного вступительного текста В. В. Богатовым по изданиям: 1) П. Л. Лавров. Философия и социология. Избранные произведения в 2-х томах, т. 2. М., 1965; 2) «Энциклопедический словарь, составленный русскими учеными и литераторами»} т. 1—V. СПб., 1861-1862.

[ФИЛОСОФИЯ И СОЦИОЛОГИЯ]

Если читателя интересует движение современной мысли, то немедленно предъявят свои права на его внимание две ее области: естествознание и история. Которая из них ближе для современной жизни?

На этот вопрос не так легко ответить, как оно, пожалуй, могло бы показаться с первого взгляда. Я знаю, что естествоиспытатели и большинство мыслящих читателей не задумаются решить его в пользу естествознания. Действительно, как легко доказать, что вопросы естествознания лезут сами в жизнь человека каждую минуту, что он не может повернуться, взглянуть, дохнуть, подумать, чтобы не пришел в действие целый ряд законов механики, физики, химии, физиологии, психологии! Сравнительно с этим что такое история? Забава праздного любопытства. Самые полезные деятели в сфере частной или общественной жизни могут прожить и умереть, не имея даже надобности вспомнить о том, что когда-то эллинизм проникал в среду азиатских племен с войсками Александра Македонского; что в эпоху самых деспотических правителей мира составились те кодексы, пандекты, но- веллы и т. д., которые легли в основу современных юридических отношений Европы; что были эпохи феодализма и рыцарства, когда самые грубые и животные побуждения уживались с восторженной мистикой. Переходя к отечественной истории, спросим себя, много ли для жизни современного человека полезных применений в знании богатырских былин, «Русской правды», в дикой опричнине Ивана Грозного или даже в петровской борьбе европейских форм с древнемосковскими? Все это прошло невозвратно, и новые очередные вопросы, требуя для себя всех забот и всего размышления современного человека, оставляют для минувшего лишь интерес более или менее драматических картинок, более или менее ясного воплощения общечеловеческих идей... Итак, по-видимому, не может быть даже и сравнения между знанием, обусловливающим каждый элемент нашей жизни, и другим знанием, которое объясняет предметы только интересные, — между насущным хлебом мысли и приятным десертом.

Естествознание есть основание разумной жизни, — это бесспорно. Без ясного понимания его требований и основных законов человек слеп и глух к самым обыденным своим потребностям и к самым высоким своим целям. Строго говоря, человек, совершенно чуждый естествознанию, не имеет ни малейшего права на звание современно образованного человека. Но когда он однажды стал на эту точку зрения, спрашивается, что ближе всего к его жизненным интересам? Вопросы ли о размножении клеточек, о перерождении видов, о спектральном анализе, о двойных звездах? Или законы развития человеческого знания, столкновение начала общественной пользы с началом справедливости, борьба между национальным объединением и общечеловеческим единством, отношение экономических интересов голодающей массы к умственным интересам более обеспеченного меньшинства, связь между общественным развитием и формою государственного строя?.. Если поставить вопрос таким образом, то едва ли кто, кроме филистеров знания (а их немало), пе признает, что последние вопросы ближе для человека, важнее для него, теснее связаны с его обыденною жизнью, чем первые.

Даже, строго говоря, они одни ему близки, одни для него важны. Первые лишь настолько важны и близки ему, насколько они служат к лучшему пониманию, к удобнейшему решению вторых. Никто пе спорит о пользе грамотности, о ее безусловной необходимости для человеческого развития, но едва ли есть у нее столь тупые защитники, чтобы стали предполагать в ней какую-нибудь самостоятельную, магическую силу. Едва ли кто скажет, что самый процесс чтения и письма важен для человека. Этот процесс важен человеку лишь как пособие для усвоения тех идей, которые человек может приобрести путем чтения и передавать путем письма. Человек, который из чтения ничего не извлекает, нисколько не выше безграмотного. Название безграмотного есть отрицание основного условия образованности, но грамотность сама по себе не есть вовсе цель, она только средство. Едва ли не такую же роль играет естествознание в общей системе человеческого образования. Оно есть лишь грамотность мысли; но развитая мысль пользуется этою грамотностью для решения вопросов чисто человеческих, и эти вопросы составляют суть человеческого развития. Мало читать книгу, надо понимать ее. Точно так же мало для развитого человека понимать основные законы физики и физиологии, интересоваться опытами над белковиною или законами Кеплера. Для развитого человека белковина есть не только химическое соединение, но и составная часть пищи миллионов людей. Законы Кеплера не только формулы отвлеченного движения планет, но и одно из приобретений человеческого духа на пути к усвоению общего философского понимания неизменности законов природы и независимости их от какого бы то ни было божественного произвола.

Мы замечаем здесь даже прямо противоположное тому, что было выше говорено о сравнительной важности основ естествознания и истории для практической жизни. Химический опыт над белковиною и математическое выражение законов Кеплера только любопытны. Экономическое значение белковины и философское значение неизменности астрономических законов весьма существенны. Знание внешнего мира доставляет совершенно необходимый материал, к которому приходится обратиться при решении всех вопросов, занимающих человека. Но вопросы, для которых мы обращаемся к этому материалу, суть вопросы не внешнего, а внутреннего мнра, вопросы человеческого сознания. Питца важна не как объект процесса питания, а как продукт, устраняющий сознаваемое страдание голода.

Философские идеи важны не как проявление процесса развития духа в его логической отвлеченности, а как логические формы сознания человеком более высокого или более низкого своего достоинства, более обширных или более тесных целей своего существования; они важны как форма протеста против настоящего во имя желания лучшего и справедливейшего общественного строя или как формы удовлетворения настоящим. Многие мыслители заметили прогресс в мысли человечества, заключавшийся в том, что человек, представлявший себя прежде центром всего существующего, сознал впоследствии себя лишь одним из бесчисленных продуктов неизменного приложения законов внешнего мира; в том, что от субъективного взгляда на себя и на природу человек перешел к объективному. Правда, это был прогресс крайне важный, без которого наука была невозможна, развитие человечества немыслимо. Но этот прогресс был только первый шаг, за которым неизбежно следовал второй: изучение неизменных законов внешнего мира в его объективности для достижения такого состояния человечества, которое субъективно сознавалось бы как лучшее и справедливейшее. И здесь подтвердился великий закон, угаданный Гегелем и оправдывающийся, по-видимому, в очень многих сферах человеческого сознания; третья ступень была видимым сближением с первою, но действительным разрешением противоречия между первою и второю ступенью. Человек снова стал центром всего мира, но не для мира, как он существует сам по себе, а для мира, понятого человеком, покоренного его мыслью и направленного к его целям.

Но это именно есть точка зрения истории. Естествознание излагает человеку законы мира, в котором сам человек есть лишь едва заметная доля; оно пересчитывает продукты механических, физических, химических, физиологических, психических процессов; находит между продуктами последних процессов во всем животном царстве сознание страдания и наслаждения; в части этого царства, ближайшей к человечеству, сознание возможности ставить себе цели и стремиться к их достижению. Этот факт естествознания составляет единственную основу биографий отдельных существ животного мира и историй отдельных групп этого мира. История как паука принимает этот факт за данный и развивает перед читателем, каким путем история как процесс жизни человечества произошла из стремлений избавиться от того, что человек сознавал как страдание, и из стремлений приобрести то, что человек сознавал как наслаждение; какие видоизменения происходили при этом в понятии, связанном со словами наслаждение и страдание, в классификации и иерархии наслаждений и страданий; какие философские формы идей и практические формы общественного строя порождались этими видоизменениями; каким логическим процессом стремление к лучшему и справедливейшему порождало протесты и консерватизм, реакцию и прогресс; какая связь существовала в каждую эпоху между человеческим восприятием мира в форме верования, знания, философского представления и практическими теориями лучшего и справедливейшего, воплощенными в действия личности, в формы общества, в состояпие жизни народа.

Поэтому труды историка составляют не отрицание трудов естествоиспытателя, а неизбежное их дополнение. Историк, относящийся с пренебрежением к натуралисту, не понимает истории; он хочет строить дом без фунда- мента, говорить о пользе образования, отрицая необходимость грамотности. Естествоиспытатель, относящийся с пренебрежением к историку, доказывает лишь узкость и неразвитость своей мысли; он не хочет пли не умеет видеть, что поставление целей и стремление к ним есть столь же неизбежный, столь же естественный факт в природе человека, как дыхание, кровообращение или обмен веществ; что цели могут быть мелки или возвышенны, стремления жалки или иочтеины, деятельность неразумна или целесообразна, но и цели, и стремления, и деятельность всегда существовали и всегда будут существовать; следовательно, они суть столь же правомерные предметы изучения, как цвета спектра, как элементы химического анализа, как виды и разновидности растительного и животного царства. Естествоиспытатель, ограничивающийся внешним миром, ие хочет или пе может видеть, что весь внешний мир есть для человека только материал наслаждения, страдания, желаний, деятельности; что самый специальный натуралист изучает внешний мир не как что-либо внешнее, а как нечто познаваемое и доставляющее ему, ученому, наслаждение процессом познавания, возбуждающее его деятельность, входящее в его жизненный процесс. Естествоиспытатель, пренебрегающий историей, воображает, что кто-либо кладет фундамент, не имея в виду строить на нем дома; он полагает, что все развитие человека должно ограничиваться грамотностью.

Мне, пожалуй, возразят, что естествознание имеет два неоспоримые преимущества перед историей, позволяющие естествоиспытателю несколько свысока относиться к ученому достоинству трудов историка. Естественные науки выработали точные методы, получили бесспорные результаты и образовали капитал неизменных законов, беспрестанно подтверждающихся и позволяющих предсказывать факты. Относительно же истории еще сомнительно, открыла ли она хоть один закон, собственно ей принадлежащий; она выработала лишь изящные картины и но точности своих предсказаний стоит на одной степени с предсказателями погоды. Это первое. Второе же и самое важное есть то, что современные стремления к лучшему и справедливейшему, как в ясном понимании цели, в верном выборе средств, так и в надлежащем направлении деятельности, черпают свой материал почти исключительно из данных естествознания, а история представляет крайне мало полезного материала как по неопределенности смысла событий минувшего времени, доставляющих одинаково красивые аргументы для прямо противоположных теорий жизни, так и по совершенному изменению обстановки с течением времени, что делает крайне трудным приложение к настоящему результатов, выведенных из событий несколько отдаленных, даже тогда, когда эти результаты точны. Уступая, таким образом, и в теоретической научности, и в практической полезности трудам естествоиспытателя, могут ли труды историка быть поставлены с ним рядом?

Чтобы уяснить себе поставленный здесь вопрос, следует условиться в том, какой объем придаем мы слову естествознание. Я не имею здесь вовсе в виду строгой классификации наук со всеми спорными вопросами, ею возбуждаемыми. Само собою разумеется, что история, как естественный процесс, могла бы быть подведена под область естествознания и тогда самое противоположение, рассматриваемое выше, не имело бы места. Во всем последующем я буду понимать под термином естествознание два рода паук: науки феноменологические, исследующие законы повторяющихся явлений и процессов, и науки морфологические, изучающие распределение предметов и форм, которые обусловливают наблюдаемые процессы и явления, причем цель этих наук есть сведение всех наблюдаемых форм и распределений на моменты генетических процессов. Оставляя в стороне ряд морфологических наук, обращу внимание на то, что к ряду наук феноменологических я буду относить: геометрию, механику, группу физико-химических наук, биологию, психологию, этику и социологию. Придавая термину естествознание только что указанное значение, обращусь к поставленному выше вопросу.

Научность и самостоятельность методов не подлежит сомнению в исследованиях, относящихся к механике, физике, химии, физиологии и к теории ощущений в психологии. Но уже теория представлений, понятий в отдельной личности и личная этика пользуются весьма мало методами предшествующих естественных наук. Что касается до обществознания (социологии), т. е. до теории процессов и продуктов общественного развития, то здесь почти все орудия физика, химика и физиолога неприло- жимы. Эта важная и самая близкая для человека часть естествознания опирается на законы предшествующих областей его как на готовые данные, но свои законы отыскивает другим путем. Каким же? Откуда феноменология духа и социология черпают свои материалы? Из биографий отдельных личностей и из истории. Насколько ненаучны труды историка и биографа, настолько же не могут быть научны выводы психолога в обширнейшей области его науки, труды этика, социолога в их научных сферах, т. е. настолько же естествознание должно быть признано ненаучным в его части, самой близкой для человека. Здесь успех научности вырабатывается взаимными пособиями обеих областей знания. Из поверхностного наблюдения биографических и исторических фактов получается приблизительная истина психологии, этики, социологии; эта приблизительная истина позволяет более осмысленное наблюдение фактов биографии и истории; оно в свою очередь ведет к истине уже более близкой, которая позволяет дальнейшее усовершенствование исторического наблюдения, и т. д.; улучшенное орудие дает лучший продукт, и лучший продукт позволяет дальнейшее усовершенствование орудия, что в свою очередь влияет на еще большее усовершенствование продукта. Для естествознания в его надлежащем смысле история составляет совершенно необходимый материал, и, лишь опираясь иа исторические труды, естествоиспытатель может уяснить себе процессы и продукты умственной, нравственной и общественной жизни человека. Химик может считать свою специальность научнее истории и пренебрегать ее материалом. Человек, обнимающий словом естествознание науку всех естественных процессов и продуктов, не имеет права поставить эту науку выше истории и должен сознать их тесную взаимную зависимость.

Предыдущее решает вопрос о практической полезности. Если психология и социология подлежат непрерывному совершенствованию по мере улучшения понимания исторических фактов, то изучение истории становится неизбежно необходимым для уяснения законов жизни личности и общества. Эти законы настолько же опираются на данные механики, химии, физиологии, как и на данные истории. Меньшая точность последних должна бы повлечь пе устранение их изучения, а, напротив, большее его распространение, так как специалисты-историки не настолько возвысились над массою читателей по точности своих выводов, насколько стоят над нею химики и физиологи. Современные жизненные вопросы о лучшем и справедливейшем требуют от читателя уяснения себе результатов феноменологии духа и социологии, но это уяснение достигается не принятием на веру мнений той или другой школы экономистов, политиков, этиков. При споре этих школ добросовестному читателю приходится обратиться к изучению самих данных, на которых построены выводы школ; а также к генезису этих школ, уясняющему их учение как филиацией догматов, так и положением дела в ту минуту, когда возникла та или другая школа; наконец, к событиям, влиявшим на их развитие. Но все это, за исключением данных основных наук, принадлежит истории. Кто оставляет в стороне ее изучение, тот высказывает свой индифферентизм в отношении самых важных интересов личности и общества или свою готовность верить па слово той практической теории, которая случайно ему первая попадается на глаза. Таким образом, поставленный вначале вопрос, что ближе для современной жизни — естествознание или история, можно решить, по моему мнению, следующим образом: основные части естествознания составляют совершенно необходимую подкладку современной жизни, по представляют для нее более отдаленный интерес. Что касается до высших частей естествознания, до всестороннего изучения процессов и продуктов жизни лица и общества, то подобное изучение стоит совершенно на одной ступени с историей как по теоретической научности, так и по практической полезности: нельзя спорить, что эти части естествознания связаны с более живыми вопросами для человека, чем история, ио серьезное изучение их совершенно невозможно без изучения истории, и они осмысливаются для читателя лишь настолько, насколько для него осмыслена история.

Поэтому в интересах современной мысли лежит разработка вопросов истории, особенно тех из них, которые теснее связаны с задачами социологии. В этих письмах я рассмотрю общие вопросы истории; те элементы, которые обусловливают прогресс обществ; то значение, которое имеет слово прогресс для различных сторон общественной жизни. Социологические вопросы здесь неизбежно сплетаются с историческими, тем более, что, как мы видели, эти две области знания находятся в самой тесной взаимной зависимости. Конечно, это самое придает настоящим рассуждениям более обобщающий, несколько отвлеченный характер. Читатель имеет перед собою не картины событий, а выводы и сближения событий разных периодов. Рассказов из истории немало, и, может быть, мне удастся к ним перейти впоследствии. Но факты истории остаются, а понимание изменяет их смысл, и каждый период, приступая к истолкованию прошлого, вносит в него свои современные заботы, свое современное развитие. Таким образом, исторические вопросы становятся для каждой эпохи связью настоящего с прошедшим. Я не навязываю читателю моего взгляда, по передаю ему вещи так, как я их понимаю, — так, как для меня прошлое отражается в настоящем, пастоящее — в прошлом (1, стр. 19-28).

Антропологическая точка зрения в философии отличается от прочих философских точек зрения тем, что в основание построения системы ставит цельную человеческую личность, или физико-психическую особь, как неоспоримую данную. Все, относящееся к одной лишь стороне человеческого бытия, признается отвлеченным (абстрагированным) от цельного бытия человека и подвергается критике (2, V, стр. 6—7).

Философия теоретическая определяет прежде всего условия познания и открывает их три: каждая личность по необходимости признает действительными все факты своего личного сознания; каждая личность признает внешний мир столь же реальным, как себя — нераздельную физически-психическую особь; каждая личность признает в других личностях вообще способность действительного сознания и реального познавания настолько же, как в себе. Присоединение последнего необходимого условия познания в предыдущем позволяет теоретической философии перейти от личного взгляда отдельной особи к общечеловеческой теории. Она прежде всего формулирует свои принципы: 1) Принцип действительности сознания. Во всех личностях происходит действительный процесс сознания, составляющий основу всего сущего для каждой личности отдельпо и для человеческого знания вообще. Все сознаппое одинаково действительно и должно войти в правильное философское построение. 2) Принцип реального знания. Не все действительное реально, т. е. совпадает с единством нашей собственной физико-психической личности. Есть в нашем сознании многое феноменальное, т. е. действительное только в нашем сознании, только психически, а не так, как наша личность, физико-психи- чески. Надо строго различать, что в нашем сознании ре- ально и что феноменально. Для этого служит научная критикау основанная на начале противоречия. Лишь то реально, что мы сознаем, не находя противоречия при этом сознании ни в самом понятии сознаваемого, ни в группировке вновь сознаваемого с прежде сознанным. 3) Принцип скептицизма в метафизике. Критика реального простирается лишь так далеко, как сознание личности в ее целости. То, что допускает феноменальное бытие в мысли, но недоступно органам чувств, не может ни быть признано реальным, ни отвергнуто; оно остается вне реального мира, и реальная личность относится к нему скептически. Но, будучи личностью физико-психическою, она не может оставить подобные вне-реальные или мета- физические существа без всякого внимания; реальность их сомнительна, но они совершенно действительны для сознания, а потому процесс их происхождения должен быть объяснен, т. е. человек относится скептически ко всем метафизическим созданиям, но объясняет их как феномены мысли. — Но между метафизическими вопросами один особенно важен, потому что касается отношения между основными данными теоретической философии. Реальная личность сознает однородный ей реальный мир и получает мыслимый мир, однородный ее сознанию. Но мы не имеем никакой возможности определить независимое от нашего воззрения (существенное) отношение между действительным фактом нашего мышления и реальным миром. Нам с одинаковой необходимостью представляются вопросы: какое место занимает данный факт в ряду явлений реального мира и каким процессом мышления мы приходим к сознанию этого факта таким, как он нам представляется в нашем сознании, т. е. какое место он занимает в ряду явлений нашей мысли? Распространяя эти вопросы на все факты реального мира, мы одинаково приходим к двум построениям: а) реальный мир представляется нам как совокупность явлений, самостоятельно существующая независимо от нашего сознания и в которой наше сознание, наша личность, человек вообще, его деятельность, история и ее перипетии суть частности общего процесса, б) Реальный и феноменальный миры представляются нам как ряд результатов процесса человеческой мысли, как мыслимый мир, строящийся по логическим законам мышления, по неизбежным категориям духовных процессов; тут реальный мир есть только частный случай мыслимого и отличается от феноменальных фактов сознания, как один частный случай от другого; первый для нас есть результат знания, второй — резуль тат творчества; оба одинаково важны. — Если мы становимся на точку зрения какой-либо метафизической системы, то одно из этих двух построений ложно и должно быть отброшено; или мысль и ее процесс есть частный случай реального мира, или реальный мир есть частный продукт мышлепия. С антропологической точки зрения мы относимся скептически к обоим этим построениям по их сущности, но положительно по их отношению к человеческой деятельности и говорим: мы не разрешаем, решить не можем и считаем весьма маловажным для человека метафизический вопрос об отношении реального бытия к мышлению; это дело личного верования, не имеющего и не долженствующего иметь влияния на то, как человек будет в своем действительном познании относиться к двум родам вопросов, приводящих к указанным построениям. Если бы человек остановился на скептическом взгляде и признал оба построения равно ложными, он бы отрекся от всякого познания, точно так же, как останавливаясь исключительно на том или на другом способе построения, он бы пришел к одностороннему, неполному, неточному знанию; он бы познавал факты только по отношению к своему физическому существованию или к своему мышлению. Как личность физико-психическая, он должен обратить внимание на обе стороны вопроса или должен одинаково разбирать в каждом сознанном факте как его отношение к реальному миру, так и к процессу мышления или, переходя от отдельных фактов к их группировке, человек должен одинаково построить весь реальный мир, как независимый от мышления круг явлений, и весь мыслимый мир, как результат психического процесса в его разветвлении на знание и творчество. Первое построение дает Б. Философию природы, второе — В. Философию духа.

[...] В теоретических процессах мы начинаем всегда с того, что считаем важнейшим, и переходим к тому, что важно только как условие для первого. Данное есть познаваемое, с которого мы начинаем. Познавая реальный мир, мы перерабатываем его в понятия менее реальные, чем самый мир; познавая мыслимый мир, мы изучаем его в результатах мышления, подчиняющихся законам мысли. В практических процессах наоборот: результат процесса важнее его начала; данное есть результат действия, получаемый в конце процесса. Внешний мир перерабатывается в побуждения, мысль воплощается в цель. Поэтому в теоретической философии условия и принципы заключают необходимость, как следствия данной основной причины. В практической —условия и принципы заключают лишь возможность, как причины данного следствия. [...] Теоретическая философия развивалась из противоположения данной реальной личности человека основному факту действительности его сознания. Это вело к признанию реального мира, однородного реальной личности, и к построению философий природы и духа из взаимодействия действительного и реальпого. Поверка заключалась в отсутствии противоречия с данным реальным миром или данным процессом мышления. В практической философии критика деятельности невозможна пи во имя побуждений, ни во имя целей, потому что те и другие могут изменяться, пе представляют неизбежности, следовательно, сами подлежат критике. Поверка стремлений к деятельности может быть произведена в данное мгновение лишь во имя готовых результатов, выработанных предыдущею деятельностью, знанием и творчеством и противополагаемых реальной личности, как нормы ее. Это идеалы. Как необходимый результат минувшего для каждой личности, они делают возможными критику и направление деятельности; как идеалы личности, они всегда сохраняют в себе в целости или в частности черты живой человеческой личности. — Условия практической деятельности суть: личность может принимать побуждение из внешнего мира, ставить себе цели и к ним стремиться; личность может судить свои побуждения, цели и действия во имя своих идеалов; личность предполагает в других личностях вообще способность свободной постановки целей и суда во имя идеалов. Последнее условие обращает личное мнение в начало общественных отношений. — Из предыдущего следуют принципы: 1) Принцип свободы. Всякая личность созпает себя внутренне свободною и пуждается в освобождении от всякого стеснения для постановки себе целей п стремлений к ним. 2) Принцип развития. Всякая личность стремится к осуществлению своих идеалов, страдая от всего им противоречащего, наслаждаясь всем с ним согласным; но каждое действие, приобретенное знание или продукт творчества, как необходимый элемент сознания, имеет влияние на идеалы, которые, в свою очередь, обусловливают дальнейшие действия; таким образом, личность развивается во имя своих идеалов и развивает самые идеалы свои собственною деятельностью. 3) Принцип разделения деятельности. Как усвоение познания требует от личности разных методов поверки, отсутствия противоречия в разных отраслях знаний, так различные виды деятельности требуют от человека постановления разных идеалов. Личность с антропологической точки зрения относилась скептически ко всему недоступному методам критики, ко всякому вопросу о метафизической сущности вне самой личности и к всякому требованию подчинения ее — реальной личности — какому-либо метафизическому созданию. С той же антропологической точки зрения личность не может безусловно подчинить один свой идеал другому, ие может перенести на все отрасли деятельности одного н того же идеала. Каждый род деятельности подчиняется своему идеалу, и смешение их есть такое же искажение деятельности, как подчинение личности метафизическому началу — искажение знания. Принцип скептицизма в метафизике требовал феноменального построения ее созданий, а для главного разделения на реальное бытие и действительное мышление — двойного построения философий природы и духа. Принцип разделения идеалов требует совокупления частных идеалов, направляющих разные роды деятельности, в один общий человечный идеал, т. е. истинный человек совокупляет в себе разные идеалы деятельности, не смешивая их при самой деятельности. — Главное различие идеалов заключается в том, преобладает ли в них реальная форма личности или ее действительное содержание. Первые суть художественные, вторые — нравственные идеалы, и это ведет к двум отраслям практической философии. — Б. Философия искусства определяет художественный идеал в философии красотыf как патетическое воплощение личности художника в стройные формы, и в философии искусств решает вопрос о воплощении разного рода патетического настроения личности в разные формы искусства.

[...] В. Философия нравственности ищет в этике, или философии личности, идеал человеческого достоинства; доказывает, что он осуществляется лишь помощью справедливости, прилагает в философии общества норму справедливости (или равноправности человечества) к обсуждению общественных форм или общественных идеалов, и стремится к построению теории общества. [...]

Но как теоретическая, так и практическая философия с антропологической точки зрения не стоят отдельно. Живая, реальная личность служила основой их построения и связывала их вначале своим бытием; историческая развивающаяся личность должна их связать в заключение. Здесь, в процессе истории, должно поверяться, в самом ли деле теоретическая философия обняла знание в его последовательном нарастании и современном состоянии? в самом ли деле она объяснила несостоятельность всех метафизических созданий? в самом ли деле художественный идеал философии искусства охватывает все произведения искусства, а нравственный идеал философии личности служит меркою для всех перипетий жизни? наконец, в самом ли деле историческое развитие философских систем приводит наше время к необходимости остановиться на антропологической точке зрения. [...] Философия истории указывает в каждую эпоху, в чем состояла реальная жизненная мудрость, т. е. угадывание возможного знания, совершеннейшей красоты, осуществимого идеала человечности; в истории философия дает историческое доказательство принципа, из которого построена система, и таким образом, возвращаясь к ее началу и закругляя ее построение, оканчивает философское доказательство законности самого принципа (2, V, стр. 9-12).

Единство [...] одно из основных начал всякой разумной человеческой деятельности. — Внешний мир производит на человека ряд впечатлений, из которых одни остаются несозпанными, другие, накопляясь, производят ощущение. Уже в этом первоначальном процессе только единство разнообразных впечатлений способно породить определенное ощущение. Если во впечатлениях, нами получаемых, не будет ничего общего или изменение их не будет следовать никакому закону, то ощущение останется неопределенным, неясным и не может послужить точкою отправления какому-либо разумному психическому процессу.

Тожественность последовательных впечатлений или правильность в последовательном их изменении суть два различные условия, позволяющие нам воспринять впечатление, как определенное и ясное ощущение, единое во всех своих составных элементах. Таким образом, мы можем воспринять, как единое, ощущение постоянного света, или сверкания, ощущение теплоты, охлаждения, боли, утомления ит. п. — Второй психический процесс — составление представлений — заключает точно так же единство, как необходимое условие правильного результата. Из ощущений, нами воспринятых, большинство относится нами невольно к определенной точке пространства и к определенному мгновению во времени. Пока мы не отделили одной группы этих ощущений от всех остальных, до тех пор мы имеем лишь общее впечатление существующего вне нас реального мира; но предметы его не имеют для нас самостоятельного существования, и все процессы, в нем совершающиеся, сливаются в одно безразличное целое. Как только мы из всей массы воспринятых ощущений выделили во времени одну группу тожественных или правильно-последовательных ощущений, мы объединили явление. Как только мы выделили в пространстве группу тожественных, или правильно-изменяющихся явлений, мы объединили предмет. Явления и предметы доставляют припоминаемые представления, служащие основанием науке, чувству, жизненным стремлениям. Лишь ощущения, заключающие в себе единство, способны дать нам явление, удерживаемое по своей определенности в памяти, подлежащее исследованию, научному анализу; лишь живое представление явления в его отдельности и в целости его составных ощущений может возбудить в нас чувство, изменить наше настроение и тем побудить к деятельности. В этих процессах объединения явлений начинается уже различие разных отраслей человеческой деятельности. Одно и то же явление схватывается, как единое, различно ученым-исследователем, художником и практическим деятелем: чем менее число различных ощущений, которое человек способен воспринять, как отдельное единое явление, и чем сознательнее он различает в самом едином явлении составные ощущения, тем научнее его взгляд; чем более ощущений сливается для него в одно явление и чем нераздельнее это слитие, тем более человек восприимчив к искусству и тем наклоннее к творчеству; наконец, чем сознательнее вплетаются для него в представление явлений самосознательные ощущения, тем склоннее человек к практической деятельности. Вследствие этого разнообразия восприятия явлений единство их представления есть понятие, которое весьма различно в разных случаях. — Гораздо определеннее и менее зависимо от личности человека единство предмета. Нам дается, что некоторая группа явлений пребывает одинаковою или изменяется по другому закону, чем явления, ее окружающие, и потому большею частью само собою, независимо от нашей воли, составляется представление предмета, как единого, противоположного по самой сущности (essence) другим предметам и вместе с другими предметами совокупляющегося в новый счисляемый предмет, который разлагается на части и составляется из частей53. [...] Подобное слитие предметов в один может быть или таково, что части, слитые в целое, теряют свое самостоятельное существование, или таково, что они сохраняют его. В первом случае единицы могут быть произвольны и предметы, из них составленные, суть однородные величины. Во втором случае единицы даны; представление, не уничтожая их сущности (essence), ire может их разложить на части и, не переходя в отвлеченное понятие, большею частью не может принять за единицу их собрание. В этом случае предметы, получаемые, как собраиия рассматриваемых единиц, сохраняют свой собирательный характер н разрывность. В первом случае единство представления предмета преимущественно относится к нему, как целому, во втором — к составным частям его; части же однородного целого и собрание раздельных единиц хотя и могут быть даны в представлении как отдельные единые предметы (напр., куски металла, рой пчел), по большею частью это объединение происходит лишь в процессе составления понятий, о чем скажем ниже. К области представлений принадлежит еще весьма важное единство человеческого я, связующее во времени и в пространстве физические и психические процессы, происходящие в человеке; это единство совершенно невыделимо из ряда человеческих представлении, и всякая попытка разрушить его помощью умозаключений, фантастических предположений, религиозных мечтаний или остается чуждою жизни, или разрушает здоровое, разумное существование человека. Единство ощущений, воспринятых разными чувствами, есть для нас источник бытия внешнего мира; единство процесса восприятия ощущений с процессом составления представлений и с процессом мышления есть основа всякого убеждения; единство вчерашних и сегодняшних ощущений, представлений, мыслей, стремлений, в противность разрывности мира сновидений, есть существеннейший признак бодрствующего реального нашего существования; единство процесса мысли и следующего затем процесса действия есть источник нашего понятия о причине и следствии, о цели и целесообразности средств, о нашей ответстиепности за наши действия; единство процесса художественного творчества, от первого представления, ярко выступившего пред мыслью художника, до последней черты, заканчивающей готовое произведение, составляет необходимое условие прекрасного произведения; единство воспоминаний старика со свежими ощущениями ребенка составляет единственный источник тожественности самосознания человека в разных возрастах. Таким образом, паука, творчество, жизнь имеют своим необходимым источником представление единого человеческого я, пребывающего единым во время всей жизни, при непрерывном изменении, совершающемся в нем в зависимости от физических it психических процессов. — Процесс составления понятий также заключает единство, как необходимое условие своей правильности. Выделяя из группы однородных представлений, сохранившихся в пашей памяти, характеристические черты, им общие, и составляя из последних новую нераздельную группу, уже не представляемую, а мыслимую, мы образуем научные единицы, понятия, с образования которых начинается как опытная, так и умозрительная наука. Чем нераздельнее в реальном мире черты, сгруппированные нами, тем естественнее единство понятия, тем точнее и приложимее к делу выводы, полученпые из разбора, преобразования и совокупления подобных понятий. Искусственное единство понятия, выделение которого не характеристично для определенной группы предметов или явлений, ведет к трудно приложимым отвлеченностям.

Опи могут быть употреблены как вспомогательное средство для упрощения исследования, но на результатах, таким образом полученных, остановиться нельзя, и они приобретают практическое значение лишь по мере того, как к ним присоединяется более и более признаков, сближающих их с реальными группами представлений, с понятиями, непосредственно составленными из ряда накопившихся однородных представлений. Отсюда понятия вида, рода, класса, семейства и т. п., как научные единицы, опирающиеся на основное понятие неделимого — особи. Если понятие об особи, нами рассматриваемой, так нераздельно связано с существованием ее составных частей, что они немыслимы самостоятельно, а она немыслима без них, то мы говорим: особь заключает органическое единство. Мы распространяем попятие органического единства от естественных единиц — особей — и на идеальные создания науки, искусства, жизни частной и гражданской, когда в этих созданиях между целым и составными частями существует столь же тесная связь. — Мир понятий, дозволяющий бесконечное число преобразований и совокуплений, при каждом подобном процессе требует строгого единства, именно: чтобы в результат вошлн все элементы основных понятий так, как они даны; чтобы не вошло пи одного понятия, пепредполагаемого в числе данных, и чтобы совокупление понятий произошло по естественному отношению представлений, из которых они извлечены, а не произвольно. Если это единство в процессе мышления (т. е. совокупления, разложения и составления понятий) действительно было, то результат мышления правилен, научен; он есть истина; нарушение упомянутого единства ведет к неосновательному мнению, к софизму, к ложной теории и т. п. — Из истин, как фактов, составляется новое целое — наука, и в этом целом единство получает большое значение. Не произвольная, по естественная группировка фактов, точно так же как последовательное, связное поставление вопросов разрешаемых и еще неразрешенных, до вопроса, с разрешением которого наука достигает своего окончательного закругления, суть необходимые требования единства в науке и значительное пособие для ее правильной обработки. Только при этом условии труды специалиста могут не потеряться в подробностях, важные факты отделятся для него от второстепенных, силы его обратятся на пополнение пробелов науки, вместо того чтобы тратиться с меньшею пользою на новое подтверждение давно доказанного закона. [...] Но тем не менее начало единства столь же важно для разумной жизни, как для художественного творчества, именно в двух отношениях. Каждый момент жизни должен быть проникнут единством между разнообразными сторонами жизни человека: частные идеалы должны подчиняться общему идеалу человечности; они должны быть действительными идеалами, выработавшимися жизненным процессом из самого человека, а не идолами, заимствованными извне; практическая деятельность должна быть сообразна выработанным идеалам; только при этих условиях деятельность человека нравственна. Но разумность жизни этим не ограничивается: в ряду идеалов, последовательно вырабатываемых жизнью, должно быть единство; вся жизнь должна представлять одно стройное целое, и только это высшее единство, как высший идеал, к которому дол- жен стремиться человек, имеет право на название мудрости. — Идеалы жизни человека осуществимы лишь в обществе; а — общество, как идеальная единица, находит свое реальное осуществление лишь в единстве личных целей. При всем разделении партий, при борьбе мнений, при борьбе интересов только тогда борьба разумна, полезна для общества и прогрессивна, когда спорящие стоят на единой почве и представляют лишь разные стороны человеческого, нравственного идеала. Как только между спорящими нет ничего общего, как только человеческое достоинство потеряло свое руководящее значение в борьбе личностей и масс, только катастрофа, совершенно изменяющая общественные формы и личные отношения, может повести к прогрессивному развитию. Разумная общественная деятельность требует сознания единства или разности наших стремлений со стремлениями лиц, с которыми мы входим в связь, и отсутствие этого благоразумия ведет к большому числу неудач, горя и расстройства в человеческой жизни. [...] Все это следствие отсутствия сознательной оценки возможности или невозможности единства в деятельности разных общественных личностей, и все это источники бесполезной траты на мелкую борьбу таких сил, которые могли бы найти приложение несравненно более производительное как для отдельной единицы, так и для общества. — Жизнь целого общества в данную эпоху во всех своих проявлениях (в политических событиях, гражданских формах, литературной, научной, художественной деятельности, в религиозных верованиях, в чертах частных нравов) проникнута также единством, составляющим характер эпохи. Угадать и воссоздать это единство составляет задачу историка, достойного этого названия. Более трудно и менее относится к области науки требование указаний подобного же единства в истории целого народа. При современном состоянии знаний вовсе уже не относится к науке отыскание единства в истории всего человечества. — Наконец, философская деятельность есть преимущественное царство единства, так что всякое сознательное стремление к единству есть в то же время философское стремление. Философия, составляя из знания пауку, из различных наук одну систему паук, проникая вопросы знания и искусства требованиями человечности, внося в жизнь результаты науки и художественные идеалы, как образцы, как существенные элементы житейских идеалов нравственности и мудрости, вплетается во все отрасли человеческой деятельности как требование единства, целости и стройности. — Поэтому немудрено, что метафизические системы все стремились в своих созданиях дать наглядную форму единого метафизического принципа необходимому требованию единства от философской системы. Физические единые начала ионийских философов, разум [...] Анаксагора, Аристотеля, бог супранатуралистов, как источник всего сущего, и бог Спинозы, как единое сущее, безусловное, как отожествление всего сущего у Шеллинга, и безусловное, воплощающееся во все сущее в процессе развития у Гегеля, природа сенсуалистов XVIII в., вещество современных материалистов, человек в антропологическом построении — составляют единые принципы, символизирующие требование единства, поставляемое всеми системами; различие же их зависит от степени научности системы. — К области метафизических споров о начале единства относится вопрос о единичном и многом, который в элейской и мегарской школах привел к отрицанию происхождения чего-либо нового [...] и к отрицанию множественности вообще, ио имеет весьма мало значения в развитии человеческой мысли. В историческом отношении весьма важен, но совершенно лишен философского смысла вопрос о единосущности ипостасей, повлекший за собою столько жертв. Важное значение в феноменологии духа имеет тожественность противоположностей у шеллингистов, особенно же единство противоположных понятий в высшем понятии в геге- лизме. Эти положения составляют самую сущность названных систем. Для низших ступеней развития, где сознательное, философски-критическое построение знания и общества невозможно, единство главного религиозного типа (единобожие [...]) и единство верховной власти (единодержавие [...]) символизируют для массы еще песознап- ную необходимость единства миросозерцания и единства общественной деятельности. — Педагогия, цель которой есть содействие правильному развитию в человеке всех сторон его личпости, более и более проникается сознанием необходимости единства в средствах, ею употребляемых. Единство плана обучения, единство воспитания нравственного и умственного, единство школы и действительной жизни суть различные требования, которые уже давно поставила наука в своих лучших представителях, по средства для выполнения этих требований еще далеко не совершенны, а педагогическая практика еще далее отстала от требований теории. — Во всех указанных случаях, обнимающих все отрасли здоровой человеческой деятельности, единство представляется как руководящее начало для разумного развития, для правильной деятельности, для человеческого прогресса. Конечно, большею частью оно остается недостигнутым идеалом, но в постепенном стремлении к нему па всех ступенях деятельности заключается почти весь исторический прогресс человечества (2, I, отд. II, стр. 265-270).

Антагонизм. Во внешнем мире мы находим постоянный антагонизм различных процессов, которые, в своем разнообразном совокуплении, производят то, что мы называем образованием или разрушением различных веществ, особей и т. п. — В общественной жизни, во-первых, встречаем антагонизм личностей, каждая из которых стремится наслаждаться на счет других, пока не становится иа точку зрения справедливости. Здесь, впрочем, не совсем можно употреблять термин антагонизма, потому что борьба личностей за блага жизни есть только недостаток развития или исключительная необходимость. [...] Но в обществе постоянно проявляется благодетельный антагонизм различных частных идеалов (семейного, гражданского, экономического, ученого, художественного), которые все вместе, осуществляемые разными личностями, дают об- ществу его человечный характер. В частной сфере гражданской деятельности является антагонизм партий, стремящихся сохранить существующий порядок вещей пли заменить его новым, и в различных комбинациях, на которых могут сойтись консерваторы и прогрессисты, заключается процесс политической истории. Едва ли правильно назвать антагонизмом отношение правительства к партиям, ему противодействующим, так как эта оппозиция [...] обусловливается одною (государственною) формою общественной жизни. — В науке замечаем антагонизм между специализированном занятий и энциклопедизмом, между точным знанием отдельных фактов и философским построением их в системы. Истинная наука отличается от сборника знаний и от фантастического построения именно мерою, в которой она заключает эти антагонистические элементы. — В философии постоянно проявляется антагонизм между догматическим направлением, держащимся возможно ближе к системе существующих веровании, научным, следящим возможно точнее за приобретениями знания, метафизическим, создающим новые гипотетические существа для уяснения всего сущего, жизненным,

черпающим из современности свои основные вопросы, и скептическим, стремящимся подрыть основы построения предыдущих систем. Системы различных философов были результатом этого антагонизма (2, IV, стр. 506-507).

<< | >>
Источник: В. Богатов и Ш. Ф. Мамедов. Антология мировой философии. В 4-х т. Т. 4. М., «Мысль». (АН СССР. Ин-т философии. Философ. наследие).. 1972

Еще по теме ЛАВРОВ:

  1. Лавров
  2. Петр Лаврович ЛАВРОВ
  3. [ОТВЕТ П. Л. ЛАВРОВУ] 11
  4. Теорія личности П. Л. Лаврова.
  5. Одинъ изъ послЪдникъ историко-философскихъ трудовъ П. Л. Лаврова
  6. УЧЕНИЕ ГЕГЕЛЯ И ФОРМИРОВАНИЕ КОНЦЕПЦИИ П. Л. ЛАВРОВА
  7. П.Л. ЛАВРОВ О МЕТОДЕ В СОЦИОЛОГИИ Письмо в редакцию «Знания»
  8. Лавров В. В. (Санкт-Петербург). Готы и Боспор в III в н. э.
  9. 3.14.6. Классический волюнтаризм (Т. Карлейль, П.Л. Лавров, Н.В. Шелгунов, Х. Ортега-и-Гассет, К. Поппер, Л. Мизес и др.)
  10. 2.13.8. Н.М. Карамзии и русские мыслители 30—60-х годов XIX века (П.Я. Чаадаев, И.В. Киреевский, В.Ф. Одоевский, А.С. Хомяков, А.И. Герцен, П.Л. Лавров, Т.Н. Грановский)
  11. 2.5.3. Русская философско-историческая мысль 30—60-х годов XIX в. (П.Я. Чаадаев, И.В. Киреевский, В.Ф. Одоевский, А.С. Хомяков, К.С. Аксаков, Ю.Ф. Самарин, А.И. Герцен, П.Л. Лавров)
  12. § 4. Пропагандисты, романтики и террористы
  13. ПРИМЕЧАНИЯ
  14. Приложение № 1
  15. 2. Рецепция дюркгеймовской теории разделения труда и социальной солидарности
  16. 3.8. Социологическое направление. «Формула прогресса»
  17. В. Г. Хорос
  18. § 2. Этико-социологическое направление