<<
>>

ОБЫДЕННЫЙ УРОВЕНЬ СУБКУЛЬТУРЫ ДЕТСТВА

Специфика компонентного содержания обыденного уровня субкультуры детства состоит в том, что именно в таком ракурсе данный вопрос в отечественной и зарубежной культурологии не рассматривался. Превалируют исследования (В.В. Абраменковой, Н.В. Ивановой и др.), в которых анализируется ее общее наполнение, хотя преимущественно в них описывается именно обыденный уровень субкультуры. Но важно осуществить демаркацию того, что создано детьми и того, что произведено взрослыми для них с целью демонстрации равнозначности каждого из этих уровней в обшей структуре субкультуры детства.
Основываясь на концепции В.В. Абраменковой, можно выделить главные структурные единицы обыденного уровня субкультуры детства. Так, В.В. Абраменкова выделяет «традиционные народные игры (хороводы, подвижные игры, военно-спортивные состязания и пр.)»404 405. Возможно, в данное обозначение компонента следует внести некоторое уточнение посредством дифференцирования на его основе двух альтернативных групп игр: «детские игры на традиционной народной основе» (переработанные детьми традиционные народные игры) («Жмурки», л «Горелки», «Каравай», «Яша» ) и непосредственно «детские народные игры», преимущественно крестьянские, которые создавались самими детьми. Игры первой группы генетически связаны с элементами сакрального характера культуры предков (игровой, ритуальной, карнавальной). С течением времени они стали терять свою значимость для специализированного уровня и начали отторгаться как отжившие, утратившие свою ценность, чем охотно воспользовались дети. (Здесь можно провести аналогию с помойками, мусорными баками, о которых говорилось ранее. Именно там, как пишет М.В. Осорина, «место перехода, трансформации, пограничное между вещественной определенностью и устойчивостью и хаосом распада и превращений»406). В результате такие игры были переработаны и приспособлены детьми в соответствии с потребностями субкультуры детства. Ж.А. Кацуба предлагает «переработки» включать в третью группу, уровень, но не считать ни тем, что создано ребенком, ни тем, что произведено взрослыми для него407 408. В современном обществе игра как компонент обыденной практики субкультуры детства претерпела некоторые изменения. Так, играя в прятки, дети пытаются найти спрятавшихся ребят при помощи мобильного телефона и иных средств связи. При этом факт их использования расценивается играющими детьми как нарушение правил. В связи с этим в детском сообществе действует запрет на «вызванивание» соигроков. В настоящее время существуют различные классификации детских игр. Но особое место занимают игры, которые оказываются не включенными практически ни в одну классификацию - это игры в фантазийные миры, в некую страну-мечту, о которых говорилось ранее. С.М. Лойтер выделяет пять характеристик-признаков: это игра тайная, протяженная во времени, не коллективная, имеющая общечеловеческий, а не национальный характер; кроме того, автор, создатель этой страны, должен обладать богатым -5 воображением и быть начитанным . Информатор (1982 г.р.) вспоминает, что идея создания подобной страны у него появилась еще до прочтения книги Л. Кассиля «Кондуит и Швамбрания». В его фантазийном мире, преобразованном в государственную форму (страна называлась Пегасо / Свободные Штаты Пегасо), было три государственных языка - русский, английский и «пегасский», валюта, карта территории. «Главным была даже не атрибутика, а то, что страна жила своей кипучей жизнью, развивались экономические, политические, социальные процессы, а сам я выполнял разные профессиональные роли (полицейский, военнослужащий, журналист).
При этом события, происходящие в реальной жизни, переносил в видоизменённой форме в игру (напр., дорога из школы домой превращалась в поездку между офисами телекомпании, где я работал)»409 410 411. В процессе анализа сообщаемых информатором данных было установлено полное соответствие обозначенным С.М. Лойтер характеристикам таких игр. Этот вид игр тесно связан с таким компонентом субкультуры детства как мифотворчество (В.В. Абраменкова дает более расширенное понятие - л «детская магия и мифотворчество» ). Это игра воображения, мечтательство. Р. Кайуа в своей классификации игр такой вид обозначает через понятие «Mimicry». Он пишет: «Игра может заключаться не в развертывании какой-то деятельности или претерпевании некоей судьбы в воображаемой среде, а в том, чтобы самому стать иллюзорным персонажем и вести себя -5 соответственным образом» . То есть такая игра есть выражение мифа. На это указывает и С.М. Лойтер: «Игра - миф, потому что она основана на мифологической логике.. ,»412. Mrpbi-«Mimicry» одни из наиболее распространенных игр в детской практике. Так, выше было сказано о моделировании ребенком ирреальных фантазийных миров, стран, которые являются мифом. Но такое мифотворчество в ряде случаев скрыто от глаз взрослых, - оно может не иметь внешнего выражения. В свою очередь мифотворчество в отношении реальности имеет зрительное воплощение - это игра «во что-то», например, в «Больницу», в «Школу», в «Магазин» и пр. Р. Кайуа продолжает ряд: «Ребенок изначально подражает взрослым. Оттого таким успехом пользуются игрушечные наборы принадлежностей, воссоздающих в миниатюре инструменты, приспособления, оружие, машины, которыми пользуются взрослые»413 414 415. Можно заметить следующую закономерность - главный объект, который провоцирует детей к мифотворчеству, - взрослый. Н.Е. Слепчина также пишет, что центральный персонаж детской игры (ее «культурный герой») - взрослый, а идеальная форма развития - задаваемый Л образец поведения . Для ребенка в процессе моделирования - мифотворчества - «мифоделания» важен не только воспроизводимый статус - врач, учитель, администратор и пр., но и другие характеристики и, в частности, - роль, например, мамы, папы и пр. Так, Н.Е. Слепчина приводит сведения одного из пожилых информаторов народа коми: «В игре мы полностью копировали жизнь в доме. Девочки повторяли работу матери по хозяйству. Изображали, как муж приходит домой пьяным, кричит жене, -5 чтобы раздела, сняла сапоги, накормила» . Это при том, что «дети идеализируют мир взрослости», как пишут Т.Д. Попкова и Б.В. Кондаков416. С позиции мифотворчества следует рассматривать и строительство детьми «своего» пространства в форме «штабов», «укрытий», «домиков» («чомов», «чомиков» у народа коми)417, «крепостей» и пр. В них, как пишет Н.Е. Слепчина, анализируя вопрос на примере чома, «ситуация игры... наилучшим образом позволяла осмыслить не просто идеальную форму взрослости, но отношение идеального к реальному, что более всего и свидетельствует о субъектной, авторской позиции детей в процессе собственного взросления»418 419. А М.В. Осорина развивает эту мысль на примере «штабиков» в следующем аспекте: она говорит о феномене коллективного мифотворчества. По ее мнению, А. Гайдар создал идеальный миф идеального «штаба», о 3 котором могут мечтать все дети . Такое коллективное мифотворчество подчеркивает правомерность концепции субкультуры детства. Следует добавить также, основываясь на наблюдении М.В. Осориной, что «штабики», которые дети могут строить на деревьях в разных регионах страны, схожи.
Она объясняет это тем, что «"племя детей" везде одинаково»420. Важной формой мифотворчества являются небылицы, перевертыши и пр., которые были рассмотрены ранее. В них можно видеть связь игры, мифа, словотворчества и фольклора. Следующий компонент - детское словотворчество. В.В. Абраменкова в качестве примеров приводит языковые перевертыши и неологизмы421. Но стоит заметить, что ребенок не только изобретает новые слова, но и вводит языковые конструкции, наделенные особой смысловой нагрузкой. С.Н. Цейтлин обращается к понятию «инновация», выделяя ее четыре типа в данном контексте: словообразовательные, морфологические, лексико семантические, синтаксические422. С позиции лингвистики такие детские речевые инновации, как указывает С.Н. Цейтлин, обозначаются специальным термином - окказионализмы423. С.Н. Цейтлин также обращает внимание на важный факт: в детской практике часто появляются сходные окказионализмы, что говорит об общей (в значительной степени) стратегии овладения языковыми единицами и правилами для всех детей424 425. Как утверждают В. Кудрявцев и Т. Алиева, «детское словотворчество не -5 самоцельно» . Словотворчество обусловлено потребностями субкультуры детства. Аналогичную мысль высказывает и С.Н. Цейтлин: «Во многих случаях ребенок конструирует новые слова, не осознавая самого процесса, не ведая о том, что такое слово отсутствует в языке взрослых»426. Такие лакуны объясняются не каким-то несовершенством языка, а особенностью картины мира ребенка, отличающейся от миропонимания взрослого. С.Н. Цейтлин конкретизирует: «Невозможно... предполагать, чтобы в конвенциональном языке, которым пользуются взрослые, ребенок всегда мог найти словесную этикетку для любого явления внешнего мира. Нужен ли нам, взрослым, глагол для выражения ситуации, при которой один человек трется носом о нос другого? Нет у нас потребности в слове для обозначения человека, который идет к себе домой.»427. Дети создают слова и языковые конструкции, которые, по сути, максимально точно, емко, экономично и «правильно» (с точки зрения детей, наш язык не совсем правильный, очень часто отсутствует логика в имеющихся словах) обозначают явление, признак, предмет и пр. К.И. Чуковский приводит следующие примеры: «Почему ручей? Надо бы журчей. Ведь он не ручит, а журчит»; «Почему разливательная ложка? Надо бы наливательная»; «Корова не бодает, а рогает»428. А в «Словаре детских словообразовательных инноваций», составленном С.Н. Цейтлин429 430 431, можно обнаружить следующее: «водичить» (мочить водой); «жмутный» (такой, который жмет); «крупночь» (крупные деньги, ант. к мелочь); «лунопёк» (время, когда светит луна); «ползость» л (умение ползать) и пр. В отношении слова «лунопёк» любопытно привести следующий пример детского воспоминания из литературного наследия И.А. Бунина: «Мне казалось, что ему (отцу - С.Е.) тепло спать от лунного света, 3 льющегося на него и золотом сияющего на стеклах окон...» . Интересно отметить, что и во взрослой культуре создаются в некоторой степени «аналогичные» словари, так называемые, проективные, в которых содержатся термины-неологизмы и дефиниции с альтернативной семантикой. Например, в «Проективном философском словаре» имеют место: «генер», «культуроника», «латотехника», «теореза»432. Необходимость дополнительного истолкования понятий в составе дефиниции очевидна. М.Н. Эпштейн в предисловии к данному изданию пишет: «Словотворчество, терминообразование всегда играло особую роль в философии. Творчество мыслителя стремится запечатлеть себя в конструкции странных диковинных слов, которые откликались бы на бытийные "слова" — трудновыразимые понятия и смыслы, лежащие в основе мироздания»433. Как можно видеть, слова взрослого не точны (с позиции ребенка), он использует для обозначения одного понятия большое количество других слов, складывающихся, согласно определенным нормам, в сложную пояснительную языковую конструкцию. Как подчеркивает С.Н. Цейтлин, «.ребенок в первую очередь избирает те экономные правила, которые наиболее простым способом ведут к цели»434. То есть, по сути, ребенок экономичнее и точнее взрослого в использовании языковых ресурсов, хотя его словотворчество базируется на принципе аналогии. Необходимо отметить и тот факт, что, как указывает С.Н. Цейтлин, стадия языковой зрелости наступает приблизительно в 12 лет. Это период, когда процесс словотворчества и объем изобретаемого «продукта» значительно сокращается. Это вызвано тем, что у ребенка увеличивается словарный запас, он активно и осознанно осваивает правила и нормы конвенционального языка. Данный факт свидетельствует о правильности принятой в данном исследовании верхней границы детства - 12 лет. Интересными формами синтеза словотворчества и игры являются тайные языки, различные шифры, коды. В данном случае словотворчество осознанное, оно направлено на сохранение определенной информации в тайне и недопущение к ней взрослого. С точки зрения последнего, для него эти сведения малоценны, а в большинстве случаев абсолютно не значимы. Но ребенку необходимо подчеркнуть автономность, обособленность, «инаковость» своего пространства - субкультуры детства. Тайный язык - это важное средство контроля, своеобразный пропуск в субкультуру детства, которая является закрытой для непосвященных, главным образом взрослых. С возрастом стремление к шифрованию усилится - максимальное проявление оно находит в феномене молодежного сленга. Думается, целесообразно заменить это понятие на «молодежное арго», которое в свою очередь может включать сленг, жаргон и пр. Акцент следует сделать на том, что арго - это тайный язык посвященных, именно на нем «говорили потомки аргонавтов (argonautes), плававших за золотым руном на корабле "Арго"»435. Поэтому правомерно говорить о попытке создания детьми детского арго - языка субкультуры детства и важного элемента ее обыденной практики. Оно будет включать тайные шифры, коды, а также сленг и жаргон. Первое, как пишет В.В. Абраменкова, может образовываться путем прибавления к слову «тарабарской» приставки или окончания436 437 438 439. А примерами школьного жаргона, как считают Х. Вальтер, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина, можно считать: «мамонт» (ученик старших классов; полная, крупная учительница); «склад» Л (библиотека; портфель, ранец) «фломзик» (фломастер) и др. Некоторое сходство детского арго можно обнаружить с таким элементом субкультуры детства как прозвища, которыми дети наделяют как сверстников, так и взрослых. Как пишет В.В. Абраменкова, «...это средство табуирования личных имен, которое, как и "тайные языки", служит обособлению и автономизации детского сообщества, его более четкому -5 структурированию и является его формой индивидуализации» . Прозвище, как замечает Н.А. Шкуричева, «является показателем развития 4 межличностных отношений младших школьников» . В.В. Абраменкова обращает внимание, что в настоящее время не менее значим «никнейм», который ребенок задает самостоятельно. Никнейм является маркером самопонимания ребенка, а прозвище - его восприятия детским сообществом440. В отношении взрослого также прослеживается тенденция наделения его прозвищами. Например, «Урна Вёдоровна» (Эрна Фёдоровна); «Лариса Вареньевна» (Лариса Валерьевна)441 442. Можно проследить в данных прозвищах тенденцию реформирования несмешного в смешное, нацеленность на юмор, который также является важным элементом обыденной практики субкультуры детства. В.В. Абраменкова находит выражение юмора в потешках, анекдотах, розыгрышах, поддевках . В свою очередь Ф.С. Капица и Т.М. Колядич составляющими детского смехового фольклора определяют прозвища, дразнилки, сечки, молчанки и голосянки443. Как пишут Ф.С. Капица и Т.М. Колядич, дразнилка не закрепляется как прозвище за отдельным ребенком, она выступает как некая форма и используется при необходимости444 445. Такой задачей, по мнению В.В. Абраменковой, является воспитание одних членов детского сообщества другими. Она выделяет дразнилки именные и дразнилки, высмеивающие детские недостатки и проступки . Первую группу можно проиллюстрировать проиллюстрировать следующим примером: «Вася, Васенок, // Худой поросенок // Залез в траву, // Кричит "Мяу"!»446. А вторую - общеизвестным образцом: «Дядя Хрюша, повторюша, // Всю помойку облизал, // И "спасибо" не сказал». В ней высмеивается отсутствие собственного мнения у ребенка по какому-либо вопросу, который только повторяет за другими, копирует их. Смеховая культура субкультуры детства находит свое отражение и в поддевках, то есть шутках, которые ставят в смешное положение другого члена детского сообщества. Преимущественно такие поддевки-шутки рифмованные. В определенной степени некоторую аналогию можно проследить и в потешках и розыгрышах, которые также направлены на то, чтобы другой ребенок оказался в смешной ситуации. Детская смеховая культура выражается в анекдотах, типологизация которых разнообразна (классификации О.Ю. Трыковой447, Е.Е. Сапоговой448). Ф.С. Капица и Т.М. Колядич, проанализировав различные образцы детских пародий, установили, что их первоосновой могут выступать: фольклор (в том числе материнский), классическая литература, тексты песен (советского и постсоветского периода) и пр.449 Можно привести пример следующей пародии450 451: «Тучи над городом встали, // Мыши в атаку пошли, // Кошку за хвост привязали, // И на расстрел повели». Данный пример детской обыденной практики является пародией на патриотическую песню «Тучи над городом встали...» (стихи П. Арманда, 1937 г.): «Тучи над городом встали, // В воздухе пахнет грозой. // За далекой за Нарвской заставой // Парень идет молодой.». Данный образец относится к категории пародий, в которых достаточно сложно установить связь с первоисточником ввиду его активной творческой переработки. В свою очередь в другой группе пародий наблюдается тесная связь с ним. Примером, в частности, являются многочисленные трансформации части поэмы «Руслан и Людмила» А.С. Пушкина «У Лукоморья дуб зеленый.». Особое внимание В.В. Абраменкова, Е.Е. Сапогова, Ф.С. Капица и Т.М. Колядич обращают на «страшилки» - страшные истории, которые призваны через испытание страхом содействовать процессу самоутверждения ребенка. Данный акт является своего рода вариацией обряда инициации. В.В. -5 Абраменковой считает, что подобное характерно для подростков 14 - 17 лет , в то время как Е.Е. Сапогова обозначает возраст 10 - 11 лет, к 13 - 14 годам интерес пропадает к таким историям452. Сегодня ребенок живет в информационном обществе, и он очень рано имеет возможность получать информацию, характеризующуюся как страшную, отрицательную и в том числе неэтичную, в связи с чем мнение Е.Е. Сапоговой можно расценивать как более актуальное. Страшные истории сегодня уже не имеют того значения и влияния на ребенка, которое они оказывали в 70-е и 80-е гг. ХХ в. В свою очередь садистские стихи остаются более популярными в субкультуре детства, но также значительно теряют свою актуальность. Как пишет Е.Е. Сапогова, такие садистские стихи построены «бинарно - первая часть вполне традиционна, вторая же является смеховым опознанием первой»453 454 455. Ф.С. Капица и Т.М. Колядич приводят следующие примеры: «На берегу лежали дети - // На дне лежал опухший Петя. // Никто не поможет ему - // Дети играли в МуМу!» и «Гена - старый крокодил // Как-то водки Л перепил. // Захотел поесть барашка - // Жаль, попался Чебурашка» . Многие садистские стишки, имеющие место в настоящее время в детской практике, услышаны от представителей старшего поколения, поэтому в них прослеживаются элементы советской культуры. Е.Е. Сапогова приводит образцы такого рода: «Г алстуки гордо реют над сквером - // Бомба попала в Дворец пионеров»; «Звездочки, ребрышки, косточки в ряд - // Трамвай переехал отряд октябрят»; «Что за пятна на полу // Цветом ярко-розовые? // -5 Папа с сыном поиграли // В Павлика Морозова...» . В.В. Абраменкова замечает, что развитие данных форм детского фольклора свидетельствует об изменениях детского сознания в сторону его демонизации456. В свою очередь В. Кудрявцев и Т. Алиева считают, что «созданы они отнюдь не для пропаганды насилия, тем боле не для циничного глумления над человеческим несчастьем. Объектом насмешки в них служит само зло.»457. То есть, по сути, смех выполняет очищающую функцию, смех это катарсис. Как ранее говорилось, Ф.С. Капица и Т.М. Колядич к детскому смеховому фольклору относят также сечки, молчанки и голосянки. Но данные жанры, во-первых, являются устаревшими и неактуальными в современной практике субкультуры детства и, во-вторых, не служат яркими примерами смеховой культуры детства. Так, сечки - это стишки, которыми сопровождаются удары по дереву. Голосянки заключаются в том, что дети соревнуются, кто дольше протянет какой-либо определенный звук. Лишь в молчанках ведущий старается рассмешить других играющих, которые, согласно правилам, должны молчать458. Следующий компонент обыденной практики - детский фольклор. В.В. Абраменкова в качестве его элементов выделяет считалки, дразнилки, заклички, сказки, страшилки, загадки459 460 461, но данная позиция, возможно, требует некоторого уточнения. Детский фольклор структурно более сложный. Он включает большое количество элементов вышерассмотренных компонентов и, кроме того, является важным условием их существования и развития, - так, игра, мифотворчество, юмор тесно взаимосвязаны с ним. С.М. Лойтер пишет следующее: «Детский фольклор, являющийся языком детской субкультуры, служит важнейшим средством формирования, сохранения и 3 трансляции картины мира» . М.В. Осорина считает, что «детский фольклор - одна из форм коллективного творчества детей, реализуемого и закрепляемого в системе устойчивых устных текстов, передающихся непосредственно из поколения в поколение детей и имеющих важное значение в регулировании их игровой и 4 коммуникативной деятельности» . Для анализа представляет интерес такой элемент детского фольклора как считалки. И Е.Е. Сапогова462 и В.В. Абраменкова463 акцентируют внимание внимание на том, что жанр считалки не имеет аналогов во взрослой культуре. Она устанавливает очередность, при ее помощи определяется ведущий. Ф.С. Капица и Т.М. Колядич считают, что считалки, которые имеют ритуально-бытовую первооснову, «можно расценивать как способ сохранения во времени информации сакрального характера, поскольку в результате ее применения выявляется тот, кто будет выполнять в игре особую роль»464 465. Ее сакральность детерминирована тем, что этого «особого» ребенка выбирает не группа детей, а Судьба, Провидение, некая высшая Сила, решение которой не подлежит оспариванию и пересмотру. Возможно, это является одной из главных причин большой востребованности и, соответственно, распространенности считалки у детей различных народов. В качестве иллюстрирующих образцов можно привести следующие примеры: «Вышел месяц из тумана, // Вынул ножик из кармана, // Буду резать, буду бить, // Все равно тебе водить»; «Камень, ножницы, бумага, // Карандаш, огонь, вода, // И бутылка лимонада, // Цу-е-фа!»; «Раз, два, три, четыре, пять, // Вышел зайчик погулять. // Вдруг охотник выбегает, // Прямо в зайчика стреляет. // Пиф-паф, ой-ой-ой, // Умирает зайчик мой!». Относительно последней считалки следует заметить: В. Кудрявцев и Т. Алиева указывают на то, что она является модификацией стихотворения Ф.Б. Миллера, опубликованного в 1851 году. Около 160 лет дети изменяют первоначальный текст, а в большинстве случаев более поздние импровизационные образцы (Г.С. Виноградов собрал 24 варианта в 20-е годы л ХХ века; Т.И. Алиева 22 варианта в 90-е годы ХХ в.) . Элементом детского фольклора являются также заклички. В настоящее время в детских группах данное понятие не используется, но входит в категориальный аппарат исследователей. Закличка в обыденную практику субкультуры детства также трансформировалась из специализированной практики взрослых, имевшей место в языческом прошлом и носившей сакральный характер. Ф.С. Капица и Т.М. Колядич уточняют: «Они (заклички - С.Е.) содержат словесное обращение к силам природы, животным, насекомым и растениям, посвященное определенному случаю или выражающее какую-либо просьбу»466. Одной из наиболее распространенных закличек в субкультуре детства является следующая: «Божья коровка, // Улети на небо, // Принеси нам хлеба, // Черного и белого, // Только не горелого». В качестве элемента детского фольклора В.В. Абраменкова, Ф.С. Капица и Т.М. Колядич определяют и загадку. Последние два исследователя обращают внимание на заключение А.Н. Мартыновой относительно происхождения загадок на современные темы: «...совершенно не изучен вопрос, все ли они книжного происхождения или какая-то их часть создана детьми»467 468 469. Важно данный вопрос отнести не только к загадкам такой группы, но в целом к феномену загадки в современной субкультуре детства. Проведенный анализ большого количества загадок показал, что их следует отнести к специализированному уровню взрослых, а не к обыденной практике детства. Это объясняется тем, что преимущественно они создаются взрослыми для детей с целью развития логического и образного мышления, наблюдательности и пр. Изучение же особенностей жанра главным образом - 3 ~4 осуществляется в контексте традиционной культуры и современной , но не детской. Ввиду вышесказанного целесообразно расценивать отнесение загадок к обыденной практике детства как условное. Следующий элемент детского фольклора - сказки - также следует признать отчасти условным, поскольку они, как и загадки, главным образом, создаются взрослыми. Данное заключение находит свое подтверждение и в их классификации, разработанной Ф.С. Капицей и Т.М. Колядич. Они выделяют три группы сказок470: «сказки, перешедшие из фольклора взрослых и специально обработанные для детей»; «сказки, специально создаваемые для детей» и «сказки, сочиняемые самими детьми». Как указывает К.Н. Шемякина, сочинение сказки имеет много общего с выдвижением гипотезы471. В отношении такого элемента как песни Ф.С. Капица и Т.М. Колядич рассматривают трехчастную классификацию, предложенную О.И. Капицей: песни, заимствованные у взрослых и переработанные детьми; песни, созданные детьми на основе отдельных частей текстов песен взрослых; песни, переходящие из культуры взрослых к детям без изменений472 473. Но думается, что возможно предложить некоторые уточнения. Во-первых, первую и вторую группу целесообразно объединить, поскольку песни в обоих случаях подвергаются переработке и являются объектом творческого процесса детей, что позволяет их отнести к элементам обыденной практики детства. Во-вторых, к обыденной практике относятся и песни, непосредственно созданные самими детьми. Они образуют отдельную группу, что в данной классификации не отражено. В-третьих, важно выделить и еще одну группу - песни, написанные взрослыми для детей, что относится к специализированному уровню. Таким образом, можно говорить о четырехчастной классификации детских песен. В обыденную практику детства следует включить и материнский фольклор, созданный детьми. Главным образом, он создается девочками в процессе игры в куклы, в «дочки-матери». Так, Н.Е. Слепчина, анализируя культуру народа коми, пишет: «.. .укачивая кукол, девочки пели не только те -5 колыбельные, которые слышали от взрослых, но сочиняли на ходу свои» . О других элементах детского фольклора было сказано выше в составе ранее рассмотренных компонентов обыденной практики детства, например, дразнилки, страшилки, а также некоторые стихотворные формы нормотворчества. Нормотворчество наряду с детским фольклором является компонентом обыденного уровня субкультуры детства. В.В. Абраменкова его обозначает другим понятием - «детский правовой кодекс», который находит свое выражение в следующем: «знаки собственности, взыскание долгов, мены, право старшинства и опекунское право в разновозрастных группах, право на использование грибного / ягодного места»474. Т. Алиева осуществляет дифференциацию понятий «групповое нормотворчество» и «индивидуальное нормотворчество»: «Группа детей гипертрофированно утверждает "данную свыше" норму поведения, а отдельный ребенок преобразует ее и творит новые, более комфортные для него как субъекта социальные нормы... Удачные находки становятся общими для всей группы»475 476. Таким образом, индивидуальное и групповое нормотворчество взаимообусловлено, каждое является стимулом к развитию и преобразованию другого. Детское нормотворчество в определенной степени базируется на принципе талиона. Ввиду обостренного чувства справедливости в детском сообществе каждый его член считает правомерным наказание преступившего правила в объеме, равном причиненному ущербу, в физическом, материальном и других аспектах. Иначе, можно сказать, что здесь правомерно правило - «око за око, зуб за зуб». То есть, если одному ребенку наступил на ногу сверстник, то первый имеет право сделать то же самое по отношению ко второму. Важно рассмотреть и такое социальное явление как детский труд, поскольку в настоящее время появилось понятие «детский бизнес», которое требует глубокого анализа. А. Леонтьев определяет детский бизнес как трудовую деятельность с целью заработка, которая самостоятельно -5 организованна ребенком или под руководством других лиц . Он приводит следующие статистические данные (на 2008 год): «...в России сегодня примерно 3 - 4 миллиона детей в возрасте от 6 до 18 лет подрабатывают»477 478 479. Эти действия, по его мнению, могут носить, во-первых, систематический или эпизодический характер; во-вторых, организованный (по найму) или Л стихийный (неформальный сектор) . Думается, что подобные подработки нецелесообразно рассматривать в контексте понятия «детский бизнес», они более приемлемы к понятию «детский труд». Необходимо дифференцировать данные категории, поскольку детский бизнес является формой репрезентации специализированного уровня, а детский труд - обыденной практики. Данная позиция объясняется тем, что до 12 лет ребенок не может самостоятельно организовать свое дело в соответствии с законом. В этот период он в большей степени является «средством» развития бизнеса, главным образом криминального: воровство, попрошайничество, детская проституция, продажа и распространение наркотиков и пр. Более того, в соответствии с Трудовым кодексом РФ (гл. 42) ребенок может быть принят на работу, но определенного характера. В частности, «запрещается применение труда лиц в возрасте до восемнадцати лет на работах с вредными и (или) опасными условиями труда, на подземных работах, а также на работах, выполнение которых может причинить вред их -5 здоровью и нравственному развитию» (ст. 265) . Относительно интересующего в настоящем исследовании возрастного периода, как пишет С. Щеглова, «в возрасте от 6 до 14 лет ребенок. имеет право заключать мелкие бытовые сделки - например, покупать продукты в магазине»480. То есть данная работа является скорее трудом по дому, чем детским бизнесом. Важно также уточнить, что до 12 лет в субкультуре детства доминирующей является именно помощь родителям, а не труд по найму с целью заработка денег. Но необходимо отойти от экономической стороны вопроса, учитывая рассматриваемые возрастные границы - от рождения до 12 лет. В таком случае труд ребенка - это его деятельность (физическая, умственная и пр.), воплощенная в различных формах обыденной практики детства. Рассматривая проблему детского труда, думается считать закономерным ее анализ в контексте отношений «ребенок - природа». В.А. Зебзеева данную форму обыденной практики обозначает как «экологический опыт». В.А. Зебзеева пишет: «Она (экологическая субкультура - С.Е.) включает культуру познавательной деятельности по освоению опыта человечества в отношении к природе, культуру труда, формирующуюся в процессе трудовой деятельности, и культуру духовного опыта взаимодействия с природой, приемы, формы экологически целесообразного поведения, экологически культурные способы мышления»481. В отношении дошкольников она считает целесообразным говорить об экологически ориентированной деятельности, способствующей формированию экологического опыта. Ее составными частями В.А. Зебзеева определяет познавательную, практическую и ценностно-ориентированную виды деятельности482 483. В контексте экологической деятельности коллекционировать можно, по ее мнению, «раковины, камни, шишки, семена, -5 коряги, значки, эмблемы, фотографии, звуки природы и т.д.» . Данный вид коллекционирования является составной частью коллекционирования как социокультурного феномена, а также компонента обыденной практики субкультуры детства. В отношении вопроса коллекционирования в детском сообществе выявлены две взаимоисключающие точки зрения. Так, Т.Д. Попкова и Б.В. Кондаков считают его «устойчивым и неизменным компонентом детской субкультуры»484. Они пишут следующее: «В детской среде постоянно присутствует "дух обладания", который можно объяснить не только потребностью ребенка выделиться, но и своеобразным способом войти в доверие, получить признание, достигнуть цели»485 486. В свою очередь Н.В. Иванова, во-первых, считает главной другую функцию коллекционирования - развивающую, направленную на расширение кругозора, что в настоящее время, по ее мнению, не -5 происходит . (В. Миленко и В. Лепетюха указывают на познавательную функцию487). Но, думается, что коллекционирование не может преследовать главным образом цель развития. Оно выполняет эстетическую, гедонистическую, отчасти релаксационную функции. Ребенок, как и взрослый человек, может собирать различные предметы, которые в первую очередь нравятся, доставляют удовольствие владельцу. Коллекционирование - это хобби, увлечение, которое не должно обязательно выполнять познавательную функцию. Более того, коллекционирование не должно носить утилитарную функцию. Именно в связи с этим возможно не согласиться с мнением Н.В. Ивановой, применяющей понятие коллекционирование к деньгам. Безусловно, коллекционирование денег - нумизматика, бонистика - имеет место, но исследовательница употребляет его в отношении собирания денег с целью совершения покупки. Н.В. Иванова считает единичными случаями в обыденной практике субкультуры детства коллекционирование фантиков, наклеек, машин, значков, но, по ее подсчетам, 72% детей коллекционируют деньги488. А. Марголис также высказывает мнение, что собирание фантиков сейчас не играет такой важной роли в детской культуре, как раньше489. Следующий компонент обыденной практики субкультуры детства можно обозначить понятием, предложенным В.В. Абраменковой - «эстетические представления детей», примерами которого могут выступать рисунки, лепка, составление веночков и букетов, «секреты»490 491. Создание «секретов» (закапывание фантиков, листочков, осколков стекла и керамики и пр.) Т.Д. Попкова и Б.В. Кондакова оценивают как глубоко архаичное и в то же время сохраняющее свою актуальность до Л настоящего момента действо . Опираясь на результаты наблюдений, опросов, необходимо подвергнуть сомнению востребованность практики традиционных «секретов», как в среде девочек, так и мальчиков. Возможно, это связано с тем, что ребенок, имеющий доступ к информационным средствам и обладающий навыками работы с ними, может создавать «секреты», носящие информационный характер. Информация может различными способами кодироваться, могут устанавливаться пароли на доступ к ней. В социальных сетях действуют многочисленные клубы, сообщества, только члены которых имеют право доступа к информации. Иными словами, в настоящее время «секреты» могут находиться в ресурсах персонального компьютера и Internet. Определенной трансформации подверглось и графическое искусство. Ребенок может рисовать на бумаге, картоне, асфальте, доске и пр. различными средствами, в том числе на компьютере посредством графических редакторов и инструментов. Но в последнее время в субкультуре детства стало особое место занимать граффити. Несмотря на то, что данный вид искусства традиционно считается молодежным, подростковым, но не детским, постепенно снижается возрастной ценз. В.В. Абраменкова считает, что впервые интерес к граффити возникает в 11 - 12 лет492 493 494, что позволяет отнести граффити к обыденной практике детства, выражающей эстетические представления ребенка. К графическим искусствам можно отнести и татуировки, которые в настоящее время в обыденной практике детства имеют большую востребованность и распространенность. Современные детские татуировки могут наноситься разноцветными специальными чернилами, которые при необходимости смываются и, соответственно, не наносят ущерб детской коже (аквагрим). Рисунки для татуировок могут быть придуманы как самими детьми произвольно, так и выбраны из специальных альбомов тату. В субкультуре детства тату, прежде всего, выступает в качестве украшения, что подчеркивает эстетическую сторону искусства тату. Применительно к обыденной практике субкультуры детства философию также можно считать компонентом, но целесообразнее ее обозначить, как Л предлагает В.В. Абраменкова, понятием «детское философствование» . Хотя, как пишут В.Т. Кудрявцев и Г.К. Уразалиева, «сам... термин... следует -5 воспринимать как метафору» . Данная дефиниция, как уточняет В.В. Абраменкова, была использована впервые Ж. Пиаже, который считал, что из споров в детском сообществе рождается детская философия495. Исследователи В.В. Абраменкова, В. Кудрявцев и Т. Алиева отмечают, что одной из главных форм выражения детского философствования являются различные вопросы, носящие философский характер. В.В Абраменкова называет их «вопросами типа "почему"»496. Наибольший интерес представляют в рамках детского философствования размышления о жизни и смерти, которые могут также носить форму вопроса или пространного рассуждения. Так, Б. Бим-Бад в своей статье-воспоминании «Мои встречи с многоликой смертью в детстве» показал весь спектр контактов ребенка со смертью: смерть чужих, но знакомых людей; смерть литературных героев; собственная смерть (вернее, тяжелая болезнь, наркоз); смерть общественных деятелей, политических лидеров (смерть Сталина); смерть родных; места, связанные со смертью (крематорий, кладбище). Это позволило ему выявить взаимоисключающие характеристики смерти: «непоправимость», «абсолютное могущественное зло», «сиротство», осчастливливание497. Ребенок приходит к открытию дихотомии горя и счастья, неоднозначности вполне очевидного. Позже данная амбивалентность может трансформироваться в противопоставление страху смерти - страх жизни. В.В. Абраменкова также обращает внимание на усиление последней тенденции в субкультуре детства, более того, она считает закономерным говорить о танатизации детского сообщества498 499. С данной точкой зрения, возможно, следует не согласиться. Так, если говорить о востребованности садистских стишков в 70 - 80-х гг., то это следует интерпретировать как ориентацию не на смерть, а на преодоление смерти через смех, который выполняет функцию очищения. Согласно данным исследования, проведенного МГУ имени М.В. Ломоносова, «дети нового века чувствуют себя счастливыми, несмотря ни на какие 3 политические, социальные и экономические кризисы» . Детское философствование тесно связано с религией (религиозными представлениями), которую также можно рассматривать как компонент обыденной практики субкультуры детства. Как пишет В.В. Абраменкова, «в силу особой мифологичности детского сознания с верой в сверхъестественное, потребностью в обретении высшего средоточия целостного мира, его Творца и Вседержителя каждый ребенок естественно религиозен»500. Обыденная религиозная практика ребенка выражается в создании образцов декоративно-прикладного творчества на религиозную тематику (вышивка, рисунок и пр.); в размышлениях о добре и зле, жизни и смерти, о месте и роли Бога и человека в общей картине мироздания; в составлении собственных молитв, обращенных Богу, отдельным святым (в последнее время данная практика претерпевает некоторые изменения, поскольку в школах в рамках предмета «Основы православной культуры» дети могут изучать канонические молитвы501). Таким образом, обыденная практика субкультуры детства, являющаяся одной из форм репрезентации субкультуры детства, состоит из ряда элементов: игра, мифотворчество, словотворчество, детское арго, прозвища, юмор, фольклор, нормотворчество, детский труд, экологический опыт, коллекционирование, эстетика (эстетические представления), детское философствование и религия (религиозные представления). Данные компоненты могут изменяться во времени и в пространстве. 2.3.
<< | >>
Источник: СУВОРКИНА ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА. МОРФОЛОГИЯ СУБКУЛЬТУРЫ ДЕТСТВА. Диссертация, РЯЗАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ С.А. ЕСЕНИНА.. 2014

Еще по теме ОБЫДЕННЫЙ УРОВЕНЬ СУБКУЛЬТУРЫ ДЕТСТВА:

  1. СУВОРКИНА ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА. МОРФОЛОГИЯ СУБКУЛЬТУРЫ ДЕТСТВА. Диссертация, РЯЗАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ С.А. ЕСЕНИНА., 2014
  2. 10.1 Субкультура
  3. 8.2. Субкультура преступного мира
  4. Аномия и ассоциация; преступные субкультуры
  5. Лекция 14 Культура и субкультура
  6. ОБЫДЕННЫЙ ЯЗЫК 20
  7. Обыденная социология
  8. Обыденное знание
  9. ТРАГЕДИЯ И ОБЫДЕННОСТЬ
  10. Обыденное знание
  11. ФИЛОСОФИЯ И ОБЫДЕННЫЙ ЯЗЫК
  12. ФИЛОСОФИЯ И ОБЫДЕННОЕ СОЗНАНИЕ Т. А. Кузьмина
  13. Против обыденного языка
  14. Этнография детства
  15. Социальная критика как вызов обыденному сознанию