<<
>>

Глава вторая О НЫНЕШНЕЙ СИСТЕМЕ ПРАВЛЕНИЯ

Когда политика слаба и мелка, о ней трудно говорить, ибо применяемые к ней выражения зачастую бывают слишком сильными. Я испытываю подобную же трудность. Бонапарт попытался основать деспотизм по признанию и в пользу революции.
Современное правительство пытается удержать осколки имперского правления при помощи старого режима и в его пользу. В этом — вся его система. Без сомнения, посыплются возражения. Как можно узреть деспотизм там, где нет деспота? ведь при конституционном режиме король никогда не был деспотом; и уж наверняка никто из членов нашего правительства не претендует на это. И тем не менее я настаиваю на своей точке зрения. Не моя вина в том, что в нашем языке не существует столь нечетких понятий, имеющих столь узкое значение и такой неполный смысл, чтобы выразить со всей точностью, без объяснений и перифразов политику кабинета министров. Я склоняюсь к тому, что слова старый порядок, контрреволюция, деспотизм не отража ют со всей полнотой истинного положения дел; вытекающие из них идеи слишком очевидны. Но факты не перестают существовать от того, что нам не хватает слов, чтобы их описать. Я все-таки попытаюсь это сделать. В 1820 г. власть впала в состояние тревоги. Испытывала страх также и партия старого порядка. Они заключили между собой союз. Как только союз был заключен, обе эти силы начали испытывать страх друг перед другом. Власть опасалась, как бы партия старого порядка ее не скомпрометировала, последняя же сомневалась, что власть действительно захочет ей служить. И для той и для другой стороны объединяющая их связь выступала союзом не по выбору, но по необходимости. И вот, начиная с этого момента, эта необходимость постоянно довлеет над обеими силами. Их взаимоотношения носили разнообразный и неспокойный характер. Контрреволюция проникла в правительство, чтобы через несколько месяцев покинуть его. Ришелье и де Виллель3, представляющие правых и центр, поочередно сближались и отдалялись друг от друга.
Но ситуация не изменялась. Эти мелкие перемены привлекали к себе внимание лишь отдельных личностей. По сути, правительство боялось контрреволюции, которую рассматривало как безрассудную, контрреволюция же остерегалась правительства, которое считала неустойчивым. Тем не менее они вынуждены были идти рука об руку, ибо считали, что пропадут друг без друга, что, разделившись, вновь окажутся в тревожном состоянии, подтолкнувшем их к объединению. Как выйти из создавшегося положения? В какой мере система правления будет удовлетворять потребности союзников, которые не могут ни разделиться, ни пребывать в согласии в отношении поставленной цели? Наибольшая опасность миновала; избирательный закон, породивший общие тревоги, был побежден. Теперь нужно было управлять, т.е. составлять законы, уравновешивать разнообразные силы, наконец, продвигаться к будущему; все эти моменты предполагают движение, а движение требует управления. Это также выступало в качестве необходимости. Разрешение сложившейся ситуации нынешнему правительству оказалось не по плечу. Для такого, каковым оно выступает, невозможен никакой прогресс, любое движение вперед для него губительно. Оно обречено оставаться в неподвижности. Оно оказалось в тупике — и попробуйте найти здесь иное выражение! Правительство не желает выходить из тупика, и я его понимаю; оно видит смысл власти только в передаче партии контрреволюции всей Франции и короля. Возможно, эта партия способна продвигаться вперед в‘ одиночку; у нее есть принципы, которые могут взять верх, интересы, которые следует удовлетворить, силы, которые можно использовать, т.е будущее, к которому следует стремиться, со всеми его опасностями и тяготами. Не сомневайтесь: правительство само осведомлено о той опасности, которую несет в себе передача дел партии старого порядка. Ведь министры правительства жили в союзе с этой партией, они все видели собственными глазами и могли соизмерить натиск контрреволюционных амбиций, почувствовать все безумие их чаяний, всю суетность их намерений.
И несмотря на существующие разногласия среди членов этого правительства, даже если никто из них не испытывает ни малейшего личного интереса, ни малейшей склонности к отправлению власти, я уверен, что каждый из них содрогается при мысли о том, что может навечно оказаться в руках своего рокового союзника. Итак, мы имеем правительство перед лицом мучительнейшей из альтернатив. Используя свой способ правления, оно не способно существовать без союза со старым порядком, но в союзе с ним оно не может продвигаться вперед. Оно должно либо застыть и поддерживать в неподвижности все вокруг себя, либо оно должно уйти, освободив место... революции. Совершенно очевидно, что правительство должно было испытать путь иммобилизации; политика неподвижности оставалась единственным его выбором. Она стала политикой нашего правительства. И вот каким образом оно попыталось справиться с этой досадной необходимостью, т.е. удержаться, не продвигаясь вперед. Об этом много говорили: покидая Францию, Бонапарт не унес с собой своего правления; он оставил богатый арсенал законов, инструментов, средств сильной власти. Какое это искушение для людей, для которых закрыта любая прогрессивная система правления, которые не умеют, да и не могут двигаться вперед! Именно к подобной ситуации имперская машина управления подходит наилучшим образом; именно для такой ситуации она и предназначена. Политика деспотизма по своей сути неподвижна, и все величие своего творчества Бонапарт обратил на то, чтобы задержать продвижение Франции по пути к свободе. Я еще могу согласиться, что такая задержка необходима на восьмом году революции; возможно, что обществу, социальные связи которого оказались ослаблены революцией, нужно было остановиться, чтобы заняться реконструкцией. Но я не обсуждаю сейчас прошлое, меня занимает одно только настоящее. Таким образом, я обнаруживаю тот факт, что приостановка политического развития, неподвижность является одновременно как необходимостью, доминирующей в ситуации с правительством, так и характернейшей чертой имперской системы. И поскольку ничего другого мне не ведомо, то я, вероятно, имею все основания утверждать, что правительство попытается приспособить столь хорошо налаженную систему к своему положению. Позднее мы увидим, что доказательств тому предостаточно. А пока что я ограничиваюсь лишь указанием самого факта. Я уже слышу голоса людей, отрицающих это и испытывающих в том настоятельную потребность. Они противопоставляют моим утверждениям Хартию, существование палат и дебаты в них. Можно ли сказать, что у нас одерживает верх имперская система, раз мы имеем представительное правление? По правде говоря, эти люди имеют о представительном правлении слишком высокое мнение. Несомненно, это правление представляется им чем-то вроде летнего солнышка, которое, только поднявшись над горизонтом, тут же изгоняет ночь и наполняет мир своим светом. Как никто другой я почитаю Хартию, но не настолько верю в ее силу. Прежде всего, не является ли подлинной насмешкой утверждать, что Хартия не умерла, если мы все время плачемся, что она совершенно бесплодна? Убить Хартию, вырвать ее из наших сердец, лишить нас самого ее существования! Нет, конечно, наши министры этого не делали; они о том и не помышляли. Подобное деяние потребовало бы более возвышенных умов и более грязных рук. Деспотизм во всей грубости своей натуры, под своим собственным именем и с поднятым забралом доступен далеко не всем. Сам Бонапарт не так уж долго был в состоянии справляться с ним, а ведь Бонапарт был сильным человеком, способным завладеть воображением народов, вобрать в себя их энергию, он возбуждал их силу, ошеломлял их своей славой и для того, чтобы править Францией в качестве полновластного хозяина, бросил к ее ногам всю Европу. Вот какова цена деспотизма; но даже заплатив столь высокую цену, деспотизм имеет всего несколько лет жизни. Пользуйтесь же им, если сможете заплатить; в противном случае не поднимайте, дабы ободрить нас, орудия того зла, которое причинить не в ваших силах. Да, конечно, Хартия продолжает существовать, представительное правление не исчезло; но в то же время политика нашего правительства не следует Хартии; его правление являет собой лишь тайный и робкий макиавеллизм, рядящийся не без помощи старого порядка в ризы представительной системы. Ведь эта система не обладает той магией, что делает ее недоступной для зла, постоянно связывая существование представительства с разумом и свободой. Ни один из человеческих институтов не может претендовать на подобное. Конституционные формы превосходны в том смысле, что рано или поздно они подводят к триумфу истины; но в то же время они не обладают привилегией опережать время или освобождать себя от работы. Тем временем они могут предаться самой ложной политике, позволить склонить себя к самому дурному употреблению. Будучи вынуждено терпеливо принимать представительное правление, наше правительство пытается его испортить. Оно без устали трудится над тем, чтобы создать в рамках представительной системы болыиин- ство, которое бы было, подобно самому правительству, преданным лишенной жизни и цели неподвижной системе, являющей собой закон нашего нынешнего положения. И вот где правительство черпает элементы такой системы. Совершенно невозможно, чтобы после революции, подобной нашей, даже среди людей, желавших этой революции и воспользовавшихся ее плодами, страх не превратился бы во всемогущее и широко распространенное чувство. Либералы об этом совершенно забыли. Если бы наиболее упорные из них вменили себе в обязанность по меньшей мере перечитывать каждое утро по нескольку страниц, где описаны памятные моменты нашей истории с 1792 по 1800 г., они бы поняли тот слепой ужас, что охватывает стольких честных людей при малейшем упоминании, малейших симптомах, которые заставляют их мысль возвращаться к тем временам. Ничто не бывает столь же прекрасным и значительным, как свобода. Но как можно требовать от людей, чтобы они связывали с ней свою судьбу, если они еще не познали приносимые ею плоды, а их предвидение результатов от действия известных принципов наталкивается на факты, переполняющие их память? Миром правит опыт, а опыт смутен и неотчетлив в голове каждого человека; опыт воспринимает все прошлое целиком и не имеет ни возможности, ни силы выявить подлинный смысл каждого из элементов этого прошлого, соотнести каждое следствие с его причиной. Даже признавая подобный способ рассуждения совершенно неправомерным, любая хорошая политика должна видеть в нем факт, с которым обязательно нужно считаться, ибо его невозможно вдруг разрушить. Правительство завладевает этим фактом; в революционной Франции оно использует страх, еще внушаемый революцией. Но основное свойство страха состоит в том, что он повергает в неподвижность, он стремится все сковать, все остановить — и время, и мир, и жизнь. Какая удача, что власть, сама напуганная необходимостью движения, получает в руки подобное орудие! В 1820 г. страх стал первейшей опорой нашего кабинета министров; он явился тем приданым, которое правительство принесло партии старого порядка, объединяясь с ней. Когда стали выявляться все опасности подобного союза, когда партия вменила в обязанность своим представителям в совете непременное требование получать больше, нежели было обещано, когда правительство признало, что неподвижность есть единственный выход, который ему еще оставался, оно бросилось искать новые опоры для своей слабости, новые инструменты бездействия. В свою очередь даже после отставки де Виллеля и Корбьера4 старый порядок предоставляет правительству возможности, которыми то спешит воспользоваться. Как бы вызывающе эта партия ни выглядела, она совершенно лишена уверенности в себе. Она вынесла слишком много бурь, чтобы не испытывать усталости, она слишком часто терпела поражение, чтобы сохранить сильную веру в самое себя. В глубине она ощущает собственную слабость и испытывает страх перед будущим. Вопреки господствующему в ней ослеплению, вопреки встречающимся в ее рядах упорству и отваге, ей ведомо политическое малодушие и не чужды уныние и упадок духа. У контрреволюции слишком много друзей, уставших претерпевать за нее страдания, в достаточной степени склонных довольствоваться отдаленными и мелкими успехами, находясь под крылышком благожелательной власти. Такие люди в той или иной степени нашли свое правительство. Конечно, вместе с де Виллелем и Корбьером оно их больше устраивало, но они надеялись на их возвращение или на какую-то иную, еще лучшую комбинацию. Тем временем нынешнее правительство продолжает провозглашать себя их союзником; оно является для них источником тех утех честолюбия и вкуса победы, которых те долгое время были лишены; оно осыпает их своими ежедневными милостями, своими мелкими воздаяниями — разменной монетой, которой власть обычно оплачивает оказываемые ей незначительные услуги; оно надоедливо кичится их любимыми максимами и всегда по любому поводу говорит теми словами, которые угодны им. Впрочем, сторонники партии старого порядка не имеют прочно сложившихся и строгих принципов или политических чувстр; старый порядок не создал ни одной из тех отчетливых форм, ни одного из тех великих и светлых институтов, которые даже после своего падения остаются в памяти людей и внушают им властную потребность вспоминать о них в дни побед; то был смутный, обесцвеченный, смешанный порядок, не оставивший ни одного сколько-нибудь определенного объединяющего момента. Многие члены партии старого порядка неплохо приспособились к имперскому режиму. Да и к чему бы им восставать против него, если нынче он представляется им в виде, более соответствующем их воспоминаниям, — с одной стороны, он более мягок, менее тяготей, в меньшей степени противоречит общественному благополучию, а с другой — он требует от них меньше усилий, способствует развитию интриг, открывает широкие пути для получения льгот и привилегий. Нравы аристократической партии, воспоминание о ее поражениях, недавние репрессии, которым она подвергалась, — все способствует формированию в ее рядах значительного числа сторонников политики бездеятельности нынешнего правительства. Последние же, со своей стороны, не жалеют для правительства забот: они одобряют, обещают, переживают; они внушают небольшие надежды и поддерживают большие страхи; наконец, в частных отношениях они расточают весь свой запас обольстительности, покоряющей людей не столько гордых, сколько тщеславных, не столько несговорчивых, сколько чувствительных. Таким образом, даже в этой сфере, используя поочередно то страх, то личные амбиции, то недостаточность принципов, т.е все, что есть слабого, податливого, непредсказуемого в нашей природе, нынешние министры пытаются продлить положение стагнации на том не имеющем никакого выхода пути, на который они уже ступили. Вы видите, я никого не хочу оскорбить, я умалчиваю о невероятных трусах, упорствующих пошляках, наконец, о тех униженных натурах, которые не ждут, что власть пойдет им навстречу, а сами бросаются в сети рабской покорности. Когда все это предлагается нашим правителям, они берут его, и правильно делают. Но я не думаю, что подобные люди столь много численны; как это принято предполагать, или что они, в особенности, имеют большой вес в делах. Не они составляют основу политической системы. В один момент можно составить определенную силу, объединив в ней только слабости и страхи. Но никакая сила не может черпать из источника низости и стыда. Власть, не имеющая иной опоры, не продержалась бы и дня. Такова в действительности политика нашего правительства и таковы опоры его партии. Вооружившись бездействием в качестве тактики и страхом в качестве знамени, оно приглашает всех слабых, забитых, лишенных убеждений или преследующих лишь частные интересы людей разделить с ним в революционной Франции и в партии старого порядка наследие имперского правления. Такой ценой оно надеется избежать, с одной стороны, последствий претворения в жизнь Хартии, которую невозможно ни выполнить, ни уничтожить, а с другой стороны, последствий своего союза с контрреволюцией, который оно не может ни разорвать, ни воплотить в жизнь. Я собираюсь обсудить эту презренную систему. Я проанализирую предлоги, на которые она опирается в своей деятельности, средства, которые она употребляет, надежды, которыми она вскормлена. Я покажу, насколько пуста претензия все остановить, привести все в застывшее положение, одним словом, помешать разрешению жизненных вопросов, повсеместно встающих во Франции, стремящихся к непременному раскрытию и находящихся в состоянии брожения в самом правительстве. И поскольку я попытался определить политику наших министров, каковой она мне видится, то первоначально я должен доказать свою точку зрения; я должен проследить на фактах этот союз правительства с бонапартизмом, лишенным силы, и с контрреволюцией, лишенной смелости, объединившихся, чтобы сообща эксплуатировать Францию, и обманывающих друг друга в рамках своего союза в ожидании лучшего. Я буду черпать свои доказательства в деятельности конкретных лиц и в самом ходе вещей, в порочности состава нынешнего кабинета и в управлении им страною на протяжении последнего года.
<< | >>
Источник: Бенжамен Констана . Франсуа Гизо. Классический французский либерализм. 2000

Еще по теме Глава вторая О НЫНЕШНЕЙ СИСТЕМЕ ПРАВЛЕНИЯ:

  1. Глава восьмая. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  2. Формы правления
  3. §2. Конституирование и становление института представительного правления в Капской колонии в 50 - 70-х годах XIX века
  4. БОЛГАРИЯ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ войны
  5. ГЛАВА 4. «ГЛОБАЛИЗАЦИЯ» - ПЛОД МОНДИАЛИСТСКОГО МИФОТВОРЧЕСТВА
  6. ГЛАВА 6. ТАКТИКА РАЗВИТИЯ МОНДИАЛИЗМА В РОССИИ
  7. А.Н. Мещеряков Возвышение рода Фудзивара (китайская образованность, политическая система и официальная идеология в Японии VII—VIII вв.)
  8. ГЛАВА 20. ТРЕХСТОРОННЯЯ КОМИССИЯ.
  9. Глава первая ДВОЙСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ
  10. Глава вторая О НЫНЕШНЕЙ СИСТЕМЕ ПРАВЛЕНИЯ
  11. Глава одиннадцатая О БОНАПАРТЕ И БОНАПАРТИЗМЕ
  12. Глава пятая С ПОПУТНЫМ ВЕТРОМ МОНОПОЛИЙ - В РЕШАЮЩЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ
  13. Глава шестая «КОНСТИТУЦИОННОЕ» ПОПРАНИЕ КОНСТИТУЦИИ
  14. Глава 3 ИНДОЕВРОПЕЙСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ РОТЫ
  15. Глава 1. Пути русского исторического самосознания
  16. Глава I ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ДИМИТРИЙ ИОАННОВИЧ, ПРОЗВАНИЕМ ДОНСКОЙ. Г. 1363-1389
  17. Глава VII ПРОДОЛЖЕНИЕ ГОСУДАРСТВОВАНИЯ ИОАННОВА. Г. 1503-1505
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -