<<
>>

Глава первая ДВОЙСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ

Сегодня перед нами два явления, в равной степени непрочные и в равной степени вызывающие опасения за их будущее, — власть и свобода. Откуда проистекает эта болезнь? Не имеет ли она своей причиной вечную проблему человеческих обществ,— проблему примирения власти и свободы? Дай Бог, чтобы нам нужно было решать только эту проблему! Но дел у нас гораздо больше.
Над нами довлеют две противоречащие друг другу потребности, и именно их одновременное существование повергает нашу страну в беспокойство и сбивает с пути лучших ее граждан. Когда иудеи под предводительством Иуды Маккавея возвратились в Иерусалим, они нашли там разрушенные стены, сожженные до пепла дома, полное запустение и хаос. Город предстояло полностью восстанавливать, но у ворот стоял враг. Город нужно было одновременно отстраивать заново и защищать; народ нес на себе тяготы войны и вместе с тем тяжкое бремя мирного строительства, он был вынужден постоянно менять мастерок штукатура на меч, чередуя борьбу и трудовые будни. Аналогичная задача стоит и перед нами. Мы должны построить конституционный строй и наряду с этим разрушить старый порядок. Именно здесь завязка всей ситуации. Революция разрушила правление старого порядка, но она не создала своего собственного правления. Подлинное правление революции — это система институтов и влияний, которые бы на всех уровнях общественного порядка могли гарантировать конституционное равенство и равную для всех свободу, повсеместно подчиняя власти общие интересы и делая их способными защитить самих себя от всяческих нападок. Но нам совершенно ясно, что подобного правления, подобной уравновешенной и сильной системы организации новой Франции не существует. Революция еще, так сказать, лишена опоры, основания; она открыта со всех сторон, не имеет никаких границ и барьеров; провозглашенные ею принципы не переросли в практические институты, в действенные законы; порожденные ею интересы еще беззащитны и не скреплены меж собою.
Взгляните на сторонников партии, противостоящей революции: разве вы не найдете среди них и в огромном количестве буржуа, стяжате лей национальных благ, массу людей, чьи интересы и намерения служат совсем иному делу? В чем причина такого хаоса? Что породило такое расстройство совершенно естественных ситуаций? Революционная Франция не обрела еще своей основы и организации; в ней еще царят неуверенность и смятение; добро и зло, истина и ложь, элементы порядка и семена анархии еще перемешаны в ней по воле случая; наконец, она не способна предложить всем принадлежащим ей по праву интересам совершенного и взвешенного порядка вещей, некоторые из этих интересов отделяются от нее и ищут в иных сферах, даже с риском погибнуть, то, что не может дать им революция. Если вам не достаточно этого доказательства, могу предложить еще и другое. Франция теперь имеет выборную систему, палаты, все наиболее значимые механизмы политической машины, как ее представляла себе революция; у нее есть административная система и система правовая, как их создала революция; ее кодексы, ее мельчайшие институты не претерпели ни малейшего изменения; скажу больше: наверняка большинство из тех людей, кто нынче состязается в ведении государственных дел, имело отношение к государственной службе и в период революции. И тем не менее утверждения, альянсы, язык, вся система современной администрации никак не согласуются с потребностями и стремлениями Франции, каковой ее создала революция; вся система правления, оставленная нам революцией, оказалась в руках противников последней и с легкостью была обращена против нее самой. Конечно же, я не считаю, что революции было уготовано самой судьбой остаться без внутренней четкой организации, без прочной опоры, всегда доступной любому желающему. Тем не менее именно таково ее нынешнее состояние. Повторяю: спустя двадцать пять лет мучительных усилий революция хотя и передала нам по наследству победу над старым порядком, но не дала упорядоченного правления, которое должно было бы ее завершить и гарантировать ее успех.
Систему этого правления еще предстоит создать; и это — первейшая и самая насущная из наших потребностей. Хартия 1814 г. дала Франции общие формы правления и высшую власть. Но в тот же момент на политической арене возникла контрреволюция, и, обретя свою конституционную систему, Франция оказалась вновь вовлечена в революционную ситуацию. Отсюда — вторая настоятельная, неотложная потребность, часто вступающая в противоречие с той потребностью, о которой я говорил выше. Попытаюсь объяснить эту ситуацию. Создание правительства, прочных оснований институтов и тенденций, которые должны управлять обновленным обществом, есть дело кропотливое, сложное, которое может быть осуществлено только при условии теснейшего союза власти и граждан. И власть здесь в самом деле является деятельным практическим средством. Именно в своем согласии с общими интересами черпает она свою силу; и именно благодаря силе власти общие интересы образуют подходящую для них систему. Это не гипотеза — соответствующие факты имели место на наших глазах. Так действовало консульское правительство, которое первым дало революционной Франции состояние и облик подлинного общества. В ту пору было создано правление, без сомнения, очень несовершенное и плохо отвечающее потребностям Франции на длительную перспективу, но оно было таким, каким того требовали сиюминутные потребности. Это правление было порождено общими интересами, сгруппированными вокруг власти, оказывавшими на нее давление своими волеизъявлениями, помогающими ей всеми средствами своего влияния и в полной мере испытывавшими все последствия действий власти. Ни в какой другой стране, ни в какое другое время становление нового порядка не происходит иным путем. Но для достижения этой цели совершенно необходимо, чтобы общество, эту цель преследующее, пребывало бы в мире с самим собою, т.е. чтобы господствующие в нем интересы, чье спокойствие не нарушается никакими внешними факторами, испытывали бы единственно потребность в самоурегулировании и самоконституировании изнутри. Чтобы мирно предаваться своим делам, нужно быть абсолютно спокой ным за свою жизнь; чтобы заниматься наведением порядка в обществе, нужно пребывать и полагать себя в полной безопасности. Первым условием создания нового правления после долгих неурядиц является, таким образом, политический мир в обществе, т.е. отказ слабых от своих претензий на прошлое, безопасность сильных в настоящем и перед лицом будущего. Таковой могла бы быть и ситуация во Франции в 1814 г. после провозглашения Хартии1, если бы во Франции не существовало контрреволюционной партии. После первых промахов, первых ошибок, неизбежных при формировании столь нового режима, французы не замедлили бы признать, что для создания фундамента свободы необходимо конституционное правление; они почувствовали бы, что яростные декламации, чрезмерные амбиции, дух враждебности — все эти орудия разрушения и нападения — несвоевременны. Они бы поняли, что революция, хозяйствующая в стране, не имела другой более срочной задачи, чем возведение своего собственного здания, в которое следует поместить в качестве органа и руководителя этой революции сильную власть, конституированную в соответствии с принципами последней. Но пробуждение контрреволюции помешало мирному слиянию общих интересов Франции и погубило в зародыше развитие общественного здравого смысла. Революционной Франции предстояло заняться размеренной и кропотливой работой; но взявшийся за оружие старый порядок отбросил страну на путь хаоса, насилия и мрака. Я уже упоминал в другом месте, что наша история с 1789 по 1800 г. была историей войны. Сам этот факт не подлежит сомнению независимо от того, была эта война легитимной или нет. Вне зависимости от наших правовых воззрений совершенно очевидно, что в тот период новая Франция и старый порядок рассматривались и воспринимались как враждебные друг другу. При Бонапарте старый порядок был счастлив получить передышку. В 1814 г. он возобновил войну, считая себя в состоянии одержать победу. Я настаиваю на той мысли, что мы имеем дело с войной и что война эта продолжается до сих пор. Мне не хотелось бы, чтобы моим словам придавался смысл, который я в них не вкладываю, равно как и чтобы игнорировалось то значение, которое я им придаю. Остановлюсь на этот моменте подробнее. Если революции не удалось еще создать правление, которое соответствовало бы порожденному ею обществу, ей, по крайней мере, удалось утвердить самое это общество, к которому правление старого порядка не способно приноровиться. Уже один этот факт — факт существования новой Франции — ставит на пути старого порядка самые трудные препятствия. Сделанного революцией недостаточно для нее самой, но этого достаточно для того, чтобы старый порядок не имел ни малейшего шанса на победу, если он не разрушит уже сотворенного. Несовершенные институты, в которых революция еще так плохо укоренилась и не имеет прочной защиты, наполняют тем не менее землю Франции. Старый порядок должен подвергнуть их нападению и разрушить; он должен вернуть к жизни старые принципы, полностью разрушенные Конституционным собранием и Конвентом, обратить их в законы, в практику управления, в общественные отношения, в умы людей. К этой потребности общего порядка добавляется также и потребность удовлетворить личные ущемленные корыстные интересы. Что толку выхватывать обрывки старого порядка, если это не может быть обращено на пользу людям, столь пострадавшим от падения этого строя? Мне знакомы люди, которые предаются мечтам о бескорыстной контрреволюции и возвращении былых привилегий при условии, что бывшие привилегированные слои получат лишь удовольствие от самого факта присутствия при событии. Но партии не возникают просто так, на ровном месте, и предлагать им в качестве трофея одни лишь моральные радости от одержанной победы означает насмехаться над ними. Людей старого порядка революция лишила власти, поэтому власть и должна быть им возвращена; погибло их состояние — это состояние должно снова вернуться к ним. А поскольку власть, авторитет, все социальные преимущества не существуют вне их обладателей, то все это нужно отнять у их нынешних обладателей и вернуть в руки тех, кто их утратил. И вот я спрашиваю: что это, как не война — одна из тех внутренних войн, что потрясают общество до основания даже тогда, когда они уже перестали волновать его поверхность? Чем была в Англии борьба между католиками и реформаторами даже тогда, когда уже никто не сражался? Боссюэ2 с сожалением улыбнулся бы, если бы ему сказали, что войны здесь никакой не было вовсе. Итак, вот вам вторая необходимость, нависшая над новой Францией. Страна испытывает потребность в урегулировании своих дел, в самоконституировании, в создании своего правления, и одновременно она должна отразить врага, стремящегося захватить ее землю и принадлежащие ей средства, чтобы возвести на этой земле свое собственное здание, чтобы перестроить Францию на свой манер, в соответствии с иными принципами и в иных интересах. Подобно иудеям мы должны одновременно обустраиваться и защищаться; мы испытываем потребность в войне и мире. Кто же не видит, что обе эти потребности пребывают в противоречии и составляют препятствие одна для другой? Взгляните на факты — они прекрасно это доказывают. Вот вам первый пример. Речь идет о том, чтобы наделить Францию одной из великих общественных свобод, например, свободой печати. Я исхожу из предположения, что эта свобода полностью восстановлена и обладает достаточными гарантиями. Сущностью конституционных свобод является то, что они принадлежат одновременно всем, и свобода печати в равной степени принадлежит партии старого порядка, как и всем прочим. Эта партия завладевает свободой печати, переходит в наступление, ибо ей предстоит одержать на этом фронте решительные победы; она не лишена ни таланта, ни отваги. Очень скоро мы начинаем удивляться, что свобода печати является орудием в руках наших бывших противников; они пользуются ею, они даже превозносят ее; но в самом использовании свободы печати партией старого порядка конституционная Франция начинает ощущать нечто враждебное и странное, что приводит ее в возмущение и по вергает в ужас. Яростным нападкам подвергается не только администрация; в руках этой партии печать служит и иному делу, нежели критика власти. Удары направляются против самого общества, его принципов, его организации, главных тенденций его развития; на двадцать пятом году своего существования новая Франция становится объектом оскорблений, угроз, испытывает постоянный натиск в том направлении, которым хотят завладеть противники. Война порождает войну; угроза опасности одних провоцирует на насилие, у других вызывает трепет; новая Франция приходит в волнение и разделяется. Недоверчивые умы возмущаются, люди робкие и застенчивые испытывают страх: первые, также используя свободу печати, с яростью обращают ее против своих недругов; вторые же испытывают разочарование в этой свободе и приписывают именно ей ответственность за те беспорядки, что царят вокруг них. И вот очень скоро мы имеем лишь борющихся гладиаторов и наблюдающих за ними зрителей, исполненных ужаса. Свобода, призванная быть и дарованная в качестве гарантии против власти, предстает лишь как наводящее трепет орудие в борьбе за существование самого общества. Множество мирных граждан, людей, чуждых каким бы то ни было партиям, начинают сомневаться в пользе, приносимой этой свободой, и вообще в возможности осуществления последней. И, поспешу заметить, любой значительный институт, становящийся в глазах мирных граждан, чуждых каким бы то ни было партиям, объектом сомнения или страха, только в силу одного этого оказывается искаженным и скомпрометированным, ведь подлинной целью любого из таких институтов является всеобщая безопасность. Все сказанное мною относительно свободы печати можно сказать и о прочих наших свободах. Самой настоятельной нашей задачей является создание этих свобод, ведь они представляются гарантиями революции; но будучи только основанными, они превращаются одновременно в орудие наших врагов; эти свободы предназначены для защиты граждан от злоупотреблений власти, но их самих нужно защищать против нападок старого порядка; и, вводя в действие Хартию, мы должны помешать тому, чтобы самое ее осуществление не обернулось для нее смертельной опасностью. Здесь кроется великая трудность, и состоит она в том, что нам предстоит создать законный порядок и режим мирного существования в недрах военного положения, безраздельно используя любое из оружий свободы. Посмотрим на вопрос под другим углом зрения: от установления свободы перейдем к установлению власти. Задача власти огромна; для ее выполнения власти нужны силы, и она должна найти их в институтах, в законах, в расположении общества по отношению к власти. Спорьте, торгуйтесь, неважно, — так или иначе власть должна быть вооружена и поддержана. Но что такое власть? Когда она была назначена, никто ничего об этом не говорил; ее нельзя определить одним словом. Кому она принадлежит сегодня? в чьих руках будет она завтра? Все зависит от этого, ведь власть — это тот, кто ею обладает и кому судьбой уготовано ее удержать. Вы наделите власть вообще — из уважения к теории — силами, необходимыми ей для осуществления наиболее общих потребностей ее существования? Но мы никогда не сможем этого увидеть в действительности, ведь в нашем мире, где человеческой мудрости предстоит слишком много дел, чтобы удовлетворить реальные сиюминутные потребности, это представляется абсолютно безумной затеей. Любой человек, имеющий хоть каплю здравого смысла, прежде чем переходить к решительному основанию власти, задастся вопросом о том, действует ли эта власть ему во благо или она ему угрожает, гарантирует ли она ему существование или, напротив, подрывает его. И если только вместо того, чтобы даровать успокоение, власть повергает его в тревогу или если человек видит, что власть ежесекундно может быть захвачена врагом, то он станет по отношению к власти трудновосприимчивым и скупым; со всей скаредностью будет он отмерять ту помощь, что власть требует от него. Очень скоро либо по расчету, либо инстинктивно, но всегда следуя неумолимому ходу событий, такой человек будет игнорировать наиболее законные потребности власти, откажет ей в необходимой поддержке и в конце концов, быть может, начнет трудиться над ее разрушением. Что же происходит, если эта болезнь поражает общество как раз в тот момент, когда свобода только зарождается и когда власть — такое же дитя, как и свобода, — не обладает еще ни свойственными конституционной системе средствами воздействия, ни упорядоченным влиянием, чтобы управлять свободным народом? Не побоюсь сказать, что именно таковым представляется мне нынешнее состояние власти во Франции. И когда речь идет о проведении в жизнь принципов свободы, те же самые явления приводят в трепет иных добропорядочных граждан, а другим внушают ужас, когда речь заходит о констатировании власти. И те и другие озабочены состоянием войны, в котором мы пребываем; и те и другие постоянно имеют перед глазами пример борющихся группировок, всегда готовых захватить власть в свои руки и использовать исключительно в своих интересах такое оружие власти, каковым является свобода. Правительство не восстает беспрестанно против анархических идей, против силы либеральных притязаний и того духа хаоса, что пытается разложить самое общество путем уничтожения власти. Позднее я скажу, что означают, по моему мнению, эти жалобы. Но на самом деле если бы власти предстояло иметь дело только с дурными теориями, то нам бы пришлось сегодня беспокоиться отнюдь не о ней. Мы вышли из имперского режима с настолько жгучим и возвышенным стремлением к свободе, мы настолько уже освободились от воспоминаний об анархии и привычки к покорности, что правительство уже не может сомневаться и видеть в нас непокорных слепцов, когда речь идет об определении его роли. Трудность, таким образом, заключается в другом. Она состоит в том тайном инстинкте, который повергает в страх граждан, заставляя их бояться не власти, но партии, в чьих руках эта власть может оказаться. Во всяком случае, этот инстинкт довлеет над умами и понуждает их упускать из виду вопрос о праве, интересы политической организации и сосредотачивать внимание на фактах, на случайных интересах, сформировавшихся под воздействием тех или иных обстоятельств. В такой ситуации все приходит в смешение и выявляется довольно своеобразный феномен. Со всех сторон мы слышим о намерениях создания конституционного порядка, т.е. о регулировании власти и свободы на основе принципов Хартии; но в то же время мы видим государственных мужей, наперегонки спешащих ослабить или уничтожить еще не существующие кто — свободу, а кто — власть. Иным свобода кажется слишком большой, ибо они содрогаются при мысли, что если она одержит верх, то мятежные группировки используют ее и приберут к рукам. Иным власть кажется чересчур сильной, так как они боятся, что коль скоро такая власть установится, то ею воспользуется противник. Это и порождает столкновение страхов, идентичных по своему источнику, но разнящихся по своим последствиям. Именно из этого всеми ощущаемого обстоятельства и вытекает то, что мы должны одновременно строить наше правление и вести войну. Именно из этой двойственной потребности, составляющей суть нашей сегодняшней ситуации, и вытекают все затруднения. Именно в этом и состоит господствующий и непреложный факт, которому должна удовлетворять наша политика. Если она игнорирует его, если она не способна, с одной стороны, организовать конституционное правительство, а с другой стороны, полностью вывести из игры партию старого порядка, то такая политика ложна и губительна. И тогда, в ожидании более мрачных времен, мы будем бесконечно переживать то зло, что нас сегодня постигло; мы постоянно будем колебаться между лживым миром и вероломной войной; мы не будем ни управляемы, ни свободны, ибо исполненный надежд старый порядок будет жить среди нас, подобно разлагающейся закваске, он будет влиять на наши суждения, будоражить наши действия, он обречет нас на пользование немощной свободой, барахтающейся в руках неустойчивой власти. Такова судьба, которую нам уготовило сегодняшнее правительство Франции, и оно вынуждает нас пребывать в таком положении, так как ее политика не удовлетворяет ни одной из двух потребностей, о которых я упоминал. Да что я говорю? Она не только не удовлетворяет им, она закрывает на них глаза и борется с ними. Разрушение старого порядка, создание конституционного порядка — такова наша задача; правительство же ставит перед собой обратную задачу — оно пытается помешать поражению старого порядка и препятствует становлению конституционного режима. Под этим двойственным углом зрения я собираюсь рассмотреть используемые нашим правительством средства правления, установить, что они находятся в прямом противоречии с задачами нашего положения, и в то же время исследовать средства, которые были бы одновременно более законными и более действенными. Поэтому я должен прежде всего определить нашу систему правления и отчетливо представить ее характер.
<< | >>
Источник: Бенжамен Констана . Франсуа Гизо. Классический французский либерализм. 2000

Еще по теме Глава первая ДВОЙСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ:

  1. Глава восьмая. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  2. Глава III. Кризис традиционных ценностных ориентаций, «неудовлетворенный» индивидуализм и социальные заболевания личности
  3. Глава VII ЗАКОНЫ
  4. Глава 9. ВЕЩНО-ПРАВОВЫЕ СВОЙСТВА ЗАЛОГА
  5. ГЛАВА ТРЕТЬЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ПРОСТИТУЦИИ В КЛАССИЧЕСКОЙ ДРЕВНОСТИ
  6. ГЛАВА ПЯТАЯ ПРОСТИТУЦИЯ В ХРИСТИАНСКО- МАГОМЕТАНСКОМ МИРЕ
  7. Глава 6 Что же в действительности произошло в 1917 году?
  8. Глава вторая. Учение о бессознательной психической деятельности в новейшей психологии
  9. Глава третья. Учение о воле в новейшей психологии
  10. Очерк первый ДРЕВНЕРУССКИЕ КНЯЗЬЯ
  11. 3. ПЕРВАЯ РЕЧЬ СОКРАТА
  12. Глава первая ДВОЙСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -