<<
>>

Глава двенадцатая О СРЕДСТВАХ ПРАВЛЕНИЯ, СОСРЕДОТОЧЕННЫХ В ИНДИВИДАХ

В новой Франции я рассматривал массы. Я исследовал, какие средства правления открывают их предубеждения, интересы, склонности. Повторяю, в них заключены могучее средство и великая необходимость власти. Тем не менее не все сосредоточено в массах. Тому, кто хочет править, совершенно недостаточно понимания общих потребностей общества и даже понимания путей их удовлетворения. Власть не всегда имеет дело с народом. В силу необходимости она устанавливает прямые отношения с множеством индивидов, которые также имеют свое понимание дела и забывать о которых было бы очень рискованно.
Именно этим и объясняется презрение отдельных политиков к теориям и мерам общего характера. Опыт научил их, что искусство использовать людей, обращаться с их индивидуальными предубеждениями, чувствами, интересами значит очень много. Из этого они заключили, что подобные убеждения, чувства, интересы значат все. Это другое заблуждение. В таком обширном, таком сложном деле, каковым является дело правления, все необходимо, и нужно уметь смотреть как вниз, так и вверх, как в даль перед собой, так и себе под ноги. Искусство обращения с индивидами даже в наши дни и среди нас имеет особое значение. В древних и достаточно прочных обществах эта работа распределяется и осуществляется в некотором роде незаметно. Люди распределены по классам, дисциплинированны; воздействия прочны и осознанны. Большинство граж дан редко имеют дело с самим правлением. Их интересы урегулируются и их поступки направляются привычками и в зависимости от определенных ситуаций, выйти из которых они и не помышляют. Каждое существование, каждая вещь развиваются, так сказать, сами собой; собственно власть поддерживает личные и необходимые отношения лишь с весьма ограниченным кругом лиц. Совсем иначе обстоят дела во Франции. Произошедшие в ней колоссальные потрясения, еще остающееся после них волнение, подвижность положений, неустойчивость влияний, сложный характер интересов, сожаления о деспотизме, который стремился все видеть и всем управлять, — все эти, а также множество других причин у нас еще заставляют власть вступать в прямые, неизбежные отношения с массой индивидов, чиновников либо простых граждан, вынуждая ее лично заниматься их поведением, их интересами, и таким образом расширяют и укрепляют искусство обращения с индивидами, которое, как я полагаю, противоречит благу как общества, так и самой власти, но которое невозможно не признавать и обходить вниманием. Особый характер этого искусства в том случае, когда к нему прибегает умелый человек, состоит в неутомимости. Возвышенные умы часто обладают некоей потребностью в свободе и покое, заставляющей их видеть утомление и скуку в необходимости предаваться идеям и чувствам, входить во все привычки или дела этой толпы, которую власть привлекает к тем, кто ею — этой властью — обладает. Слишком сосредоточенные на самих себе, они не всегда умеют отвлечься от собственной персоны, чтобы подумать о другом, жить с другим. Они с трудом принуждают себя отдавать стольким людям какую-то часть своей памяти, внимания, времени, труда. Они заблуждаются. Как бы ни были мелки заботы, уметь справляться с ними — великое дело. Отношениям подобного рода, даже когда эти люди их принимают, часто приходится отдавать чересчур много сил. Они не слишком забывают о себе для того, чтобы видеть лишь человека, с которым имеют дело. Они в большей степени пытаются заста вить его разделить их чувство, их убеждение или их стремление, нежели узнать от него, чем можно его привлечь к себе и заставить следовать за собой.
Они не столько слушают, сколько говорят, не столько пытаются выяснить, чего от них ожидают, сколько предлагают то, что им больше подходит. Это не тот путь, что ведет к успеху. Власть нуждается во внесении в отношения с индивидами своего рода непредвзятости, известного отречения от самой себя, что выставило бы на всеобщее обозрение ее свободу и позволило бы результатам ее деятельности достичь разума, который употребил бы эти результаты во всей истинности, простоте их природы, освобожденными от всякого воздействия, изменившего и представившего их в ином свете, нежели они существуют на самом деле. Так действовали Кромвель, Генрих IV, кардинал де Ришелье, Бонапарт и все те, кто превосходно владел умением находить общий язык с индивидами. Ни при каких условиях они не считали себя свободными от необходимости общаться с индивидами, они даже искали к тому поводы; у них всегда находилась минутка, сувенир для тех, кто мог быть им полезен в каком-то деле; когда же они оказывались в присутствии человека, чье расположение им нужно было приобрести по какой- либо причине, этот человек превращался для них во внешний фактор, который они сначала изучали сам по себе, не примешивая к нему ничего, что шло бы от них, а не от него, не пытаясь изменить его прежде, чем они его узнают, почти не имея о нем никакого суждения, только для того, чтобы крепко усвоить, каким образом они смогли бы позднее проникнуть к нему в душу и закрепиться там. Я говорю это не для того, чтобы оправдать, не для того, чтобы преподать урок того, что называют искусством коррупции, но, напротив, потому, что я не считаю, что в этой способности власти привлекать на свою сторону нужных ей людей все есть коррупция, потому, что я убежден, что забота о людях, умение обращаться с их наклонностями, их интересами, их делами имеет свое законное основание, равно как и свою необходимость. Возвращаясь к моему изложению, я утверждаю, что в отношениях подобного рода люди новой Франции в большей степени подходят власти, нежели люди старого порядка; я утверждаю также, что для того, чтобы завладеть ими, их вовсе не нужно коррумпировать. Заметьте прежде всего, до какой степени различны их положения и насколько одно естественно и просто, а второе — ложно и трудно. Перед вами человек, который был связан со старым порядком, который проповедовал его принципы, поддерживал его интересы, который в глубине души сожалеет о нем и охотно содействовал бы его возвращению хотя бы потому, что считает его предпочтительнее, нежели новый порядок. К этому человеку обращается правительство, подталкиваемое к старому порядку страхом, но в глубине души не желающее, не считающее себя в состоянии его восстановить и даже отвергающее как оскорбление любое обвинение в подобных попытках. Что скажет правительство такому человеку? Пообещает ли оно ему положительную победу принципов и интересов, столь дорогих его сердцу? Возьмется ли оно наконец повести его к тому, что было предметом его мыслей и усилий всей его жизни? Оно не только не способно на это, но я утверждаю, что оно не осмелится ни до такой степени грешить против истины, ни давать другу, чьим доверием оно собирается заручиться, столь прозрачные обещания. Таким образом, власть оказывается вынужденной либо вводить этого человека в заблуждение, обманывать его, убеждать в том, что приближает его к цели, к которой никогда его не приведет; либо склонять его к тому, чтобы он отрекся от самого себя, забыл, о чем думал, чего желал, отказался бы от своих прошлых воззрений, былых обещаний.
Власть выбирает первый путь? Тогда ее орудием будет ложь; второй путь кажется ей более предпочтительным? Тогда ее средство — совращение. Для того, чтобы этот человек отдал себя власти, власть должна либо обманывать, либо соблазнять его; она должна либо смутить его разум, либо склонять его к тому, чтобы он принес свою совесть в жертву своему интересу. Такова сила вещей, отношений, существующих между полуконституционным правительством и полуправтельственным старым порядком, таково отношение, которое должно установиться между ними. Личный интерес либо ошибка — вот что вынуждена использовать власть в отношениях с индивидами; и в одном и в другом предположении, как с одной, так и с другой стороны имеет место насилие либо над совестью, либо над истиной. Теперь перед нами человек, который, напротив, стремится к триумфу конституционных принципов, новых интересов, который жил и высказывался в соответствии с этой идеей. Власть, провозгласившая себя верной Хартии, не может потребовать от него ничего, что бы не соответствовало его жизни и его воззрениям. Для того, чтобы сблизиться с властью, такой человек-не нуждается ни в обмане, ни в совращении. Он может оставаться совестливым и дальновидным. Ему нужно только, чтобы власть доказала, что она говорит правду, что она стремится к Хартии и укрепляет ее. И если же вследствие их сближения между властью и человеком устанавливается тесная связь; если личный интерес гражданина находит некоторые преимущества в служении власти, в свою очередь, служащей принципу, которому тот всегда следовал, что можно ему сказать? Он может признать свои преимущества. С каких же это пор запрещено одновременно исполнять свой долг и заниматься своими делами? С каких пор истина признает в числе своих последователей одни лишь жертвы? Разве Англия отвергала защитников прав, когда те исполняли общественные функции? Разве с гражданином, посвятившим себя интересам своей страны, следует обращаться более сурово, нежели с тем, который преследует лишь свои интересы? Так пусть же мораль повелевает, пусть народ имеет право потребовать, чтобы не было ни коррупции, ни лжи, чтобы гражданин, присоединяющийся к власти, делал это потому, что власть отдает себя служению делу, которое тот проповедует, и мог бы делать это беспрепятственно и без околичностей. Таким образом, только с людьми новой Франции, с теми, кто признает и защищает новые интересы, правительство, претендующее на роль конституционного, может устанавливать такие отношения. Только в этом случае основания альянса ясны, естественны, носят общественный характер; ус ловия такого союза могут быть выгодны обеим сторонам, не имея ни для одной, ни для другой ничего противозаконного. Ситуация, которая освобождает как от лжи, так и от коррупции, — большое благо для власти. Этот момент уже имеет огромное значение, даже если власти при этом удастся сохранить лишь самые поверхностные его черты. Вне зависимости от этого значительного факта и касаясь в большей степени предрасположенностей индивидов, я говорю, что в целом именно среди людей новой Франции, а не в рядах партии старого порядка власть найдет друзей, союзников, полезных и верных агентов. Два класса людей склонны к объединению с властью и к служению ей с тем, чтобы и она им служила, ибо в этом мире все должно быть взаимным, дабы быть реальным и прочным, — как услуги, так и права. С одной стороны, это члены всей старой — упорядоченной и признанной — аристократии, которые обладают общественным влиянием и хотят сохранить его; с другой — люди, которые хотят возвыситься, приобрести или усилить свое положение и свое существование. Тот, кто наверху, тот, кто хочет туда подняться, — вот поддержка, естественные орудия власти. Взгляните на историю; любое искусное правление всегда искало и находило своих людей именно в этих классах. Так, совершенно естественно, что именно среди английской аристократии английское правительство находит своих шерифов, мировых судей, лейтенантов графств, одним словом большинство как чиновников, так и агентов. Английская аристократия пребывает в мирном владении моральными силами и влияниями; законные силы и влияния также должны попасть ей в руки. И точно так же, когда Бонапарт был, так сказать, падок до любых сколько-нибудь значительных существований, которые только еще формировались, до всех восходящих талантов, до всех зарождающихся воззрений, до любых действий, которые еще только стремились развернуться, он имел для этого основания. В этом также заключены вспомогательные средства власти. Первый из двух этих классов людей едва существует среди нас. Скажу больше: класс, который его напоминает, находится в ложном положении, что делает его мало пригодным для содействия власти. К преимуществам аристократии относится то, что все ее права, ее требования, ее силы — все это пребывает в согласии, все это известно, согласовано, принято и народом, и правлением, и ею самой; все это взаимно увязывается и поддерживается. Но если гармония будет нарушена, если аристократия возымеет больше требований, нежели сил и прав, что будет тогда делать власть? Что она тогда обнаружит? Людей, неуверенных в своем будущем, недовольных своим положением, неудовлетворенных тем, что им дают, поскольку это им обязаны давать, возмущенных тем, что им в чем-то отказывают, поскольку и это им должны давать; людей, всегда докучливых и раздраженных властью, поскольку та никогда не сделает того, что они сочли бы справедливым, того, что им нужно, чтобы она сделала для них; людей, всегда неудобных и тяжеловесных для публики, поскольку они всегда будут заняты попытками вновь заполучить что-то из того, что они утратили, из того, что им необходимо, чтобы их сила соответствовала их положению. Таково сегодня во Франции положении старой аристократии. У нее еще есть богатство, значение, влияние. Но их у нее недостаточно, чтобы думать только о том, как удержать их и извлечь пользу из того, чем она обладает. У нее нет того, что бы она расценила как свое право; она хочет большего, нежели имеет, большего, нежели может иметь. Отсюда вытекают для нее потребности, соразмеряемые с ее претензиями, а не с ее требованиями. Вот почему принадлежащие ей люди склонны полагать себя освобожденными от какой бы то ни было признательности, какой бы то ни было взаимности в отношении власти, которая, делая для этих людей очень много, не делает и не может делать ни того, что им положено, ни того, что им нужно. Совершенно ясно, что, находясь в подобном положении, эти люди принесут власти больше затрудне ний, нежели силы, будут для нее скорее обузой, нежели опорой. Люди же новой Франции, напротив, могут привнести в свои отношения с правлением больше благородства и вместе с тем меньше требовательности. Их не терзает беспрестанно чувство несоответствия между их прошлым положением и положением нынешним. Они с легкостью находят покой в удовлетворении того, что им положено, ведь то, что им положено, может и должно быть им дано. Они не возносят к власти взоры одновременно высокомерные и алчущие. Они совершенно не спекулировали на своем состоянии и не отдавали свои чаяния в залог своей головы. И будь то власть ищет с ними союза или они сближаются с властью, они не считают себя обладателями никакого особого права, они способны принять то, что им будет приличествовать, а не требовать того, что вовсе не приличествует власти. То, что власть сделает для них, может быть лишь отданием справедливости или знаком мудрости; они будут об этом знать и учитывать это. Вместе с людьми старого порядка власти предстоит наполнить бочку данаид24; все то, что она дает им, чтобы наполнить меру их прав, вслед за тем исчезает через их требования. С людьми новой Франции она обращается более свободно, устанавливает более равноправные отношения; как с одной, так и с другой стороны обязательства добровольны, построены не на старых, не употребимых более основаниях, но на реальных обычаях, из которых вытекает как вза- имообразный характер обязательств, так и уважение прав. Просвещенное правительство должно было бы понять такую необходимо разумную и справедливую предрасположенность новых людей. Правительство, преданное Бурбонам, должно было бы знать, что даже люди революции, те, кто принимал участие в ее действиях и состарился под ее знаменами, не остаются более несговорчивыми. Я могу это утверждать, ибо был тому свидетелем. Для большинства из этих людей, быть может, самых видных из них, ни революция, ни лишения, ни война, ни их собственная жизнь, ни даже их страхи — ничто не смогло полностью заглушить идею легитимности и чувство уважения к старинному роду наших королей. Воспоминания о своем величии, столь плачевное падение, столько недостойных оскорблений, столько пережитых невзгод — весь этот могущественный спектакль произвел на людей глубокое впечатление. Они ощущают себя сильными и также считают себя легитимными. Но они будут признательны дому Бурбонов, если тот примет их легитимность и их силу. Пусть он раскроется для них, и они отдадутся ему в благосклонной гордости; они почтут для себя честью служить ему, они будут признательны за то, что с их помощью он будет царствовать над ними; и те, кто был и кто хочет остаться людьми Франции, будут счастливы стать, кроме того, и людьми короля. Подобное чувство встречается не только среди военных, но также и на гражданском поприще. Быть может, даже кое-кто из старых якобинцев, будь они в состоянии что-то предложить, многое бы отдали за действительное примирение с Бурбонами, и были бы так же счастливы, так же горды служить им, как некогда пылко проклинали их. Я исследовал не все. Эти ненасытные требования, эта высокомерная неблагодарность людей старого порядка — не единственная причина, делающая их трудными и мало надежными сторонниками власти. В их положении и в их интересах есть глубокий порок, который изменяет природу власти, сосредоточенной в их руках, и беспрестанно подвергает опасности ее осуществление. В 1814 г. один из таких людей, впрочем человек очень умный и честный, настойчиво домогался префектуры, причем по соседству со своим департаментом. Он говорил мне об этом: «Видите ли, — сказал он, — я знаю всех этих людей; безо всякого шума заставлю их договориться со старыми собственниками либо для того, чтобы возместить понесенный теми ущерб, либо для того, чтобы вернуть им имущество». Ему не удалось добиться того, о чем он просил. Вот каким образом власть могла бы использовать людей старого порядка. Они стремятся к власти не ради нее, но ради самих себя, не для того, чтобы служить ей, а для того, чтобы пользоваться ею в своих собственных целях. Власть в их руках — лишь орудие, которое они обратят против его законного объекта с тем, чтобы использовать последний в своих делах, это машина, которую они поочередно будут направлять в различные точки, где собираются предпринять завоевания. Власть стремится получить сторонников, которые ей помогают, агентов, которые ей служат, которые употребят доверенные им средства так, как это предписано. Не ждите же от людей старого порядка подобного рода верности. Они будут префектами и супрефектами, как вы того и хотите, но при этом они будут стремиться к собственной выгоде, а не к выгоде вашей. Следовать вашим распоряжениям, исполнять ваши планы, поддерживать общественный мир, привлекать умы на сторону власти, укреплять ее владычество — вовсе не эти моменты занимают их мысль; все это для них вторично и как бы чуждо. Для них все, в том числе и вы сами, — лишь средство; целью для них являются только они сами. Для достижения этой цели, для того, чтобы служить их партии, нужно действовать? Они будут действовать; нужно усилить власть? Они ее усилят; ее нужно представить услужливой и слабой? Они ее ослабят; нужно, чтобы она не знала, что происходит? Они промолчат об этом; нужно избегать ее приказаний? Они будут их избегать. И вы получите корреспондентов, которые ничему вас не научат, чиновников, которые не будут вас представлять, законы, не имеющие реальности, намерения, не имеющие воплощения, воли, лишенные орудия, всю машину правления, которая будет служить не управлению обществом в соответствии с желаниями власти, но завоеванию одновременно и власти и общества. Не говорите, что люди новой Франции будут делать то же самое, только с другими намерениями. Все отдаляет их от этого; ничто не толкает их к этому. Конечно же, у них тоже есть их принципы, их интересы, их дело. Но эти принципы и эти интересы суть принципы и интересы, признанные Хартией; вы говорите, что это также суть и ваши принципы и интересы; их дело — это поддержание порядка, защита существующего как в правовом, так и в фактическом отношении. У них нет никакого тайного умысла, которое им пред стоит воплотить, никакой скрытой силы, с которой можно советоваться. Коль скоро они связали себя обязательствами с властью, обязательства эти являются для них единственными; предмет их носит общественный, определенный характер; законы устанавливают, чем является префект, супрефект, мэр; все это определено; и у них нет никаких причин выходить из круга этих обязанностей или ориентировать отправление общественных функций к иной цели, нежели отправление самих этих общественных функций. Для них администрация, правление есть действие, в котором они принимают участие, которое имеет свои условия, свои правила и в рамках которого они действуют на занимаемом ими пространстве, обладая выделенной им долей власти, в соответствии с законами и приказами от вышестоящих инстанций. Вы можете прояснять общее положение новых людей, сколько хотите; они одни свободно распоряжаются самими собой; они одни могут, приняв общественные функции, отдавать себя целиком одной лишь власти, которая наделяет их этими функциями, думать лишь о своей службе, ждать всего лишь от нее одной. Я признаю, что власть сама может изменить положение этих людей, лишив всех преимуществ. Я признаю, что она может передать им свое неотчетливое пожелание, зародить у них сомнения по поводу того, служат ли они правительству либо группе заговорщиков, или в борьбе против заговора дать в их руки недостаточную или ненадежную силу, всячески предписывая одержать над этими заговорщиками победу. Но откуда же в таком случае проистекает зло? Из поведения власти или из позиции этих людей? Дело в том, что недостаточно выбрать людей, позиция которых соответствовала бы доверяемым им функциям; нужно также уметь поддерживать и сохранять положение, благодаря которому они оказались избранными. Не нужно пытаться ни приказывать им все и вся, ни использовать безотносительно к их способностям и наклонностям. Общественные чиновники, и в частности управляющие, действительно являются руками администрации, но эти руки — люди; обращайтесь с ними как с людьми, если хотите править с их помощью. Правительство постоянно забывает об этом. Оно, казалось бы, рассматривает чиновников как живые автоматы, умеющие читать, писать, говорить, автоматы, которые по его приказу должны принять позу, издать звук, выполнить движение, добиться требуемого результата. Оно не предполагает, что у них есть собственные мнения или личная позиция, о которой они заботятся. Оно им говорит, и они должны в это верить; оно им приказывает, и они должны исполнять. И если, оказавшись в каком-либо серьезном затруднении, правительство само не будет знать, что оно должно делать и приказывать, положение чиновников сразу же изменится; из автоматов, которыми они были, они превратятся в министров, каждый в области своей компетенции; они должны будут сами догадаться, на каком языке следует говорить, какого поведения придерживаться, они одни будут разбираться в сложностях ситуации, в которой никто их не просветит, никто не направит, они должны будут заменить отсутствующую власть, вчера еще утомлявшую их своим присутствием: они будут даже счастливы, если в этом случае власть ограничится молчанием в общении с ними и не будет пытаться обманывать их, вводить в заблуждение как их самих, так и народ относительно истинного положения дел и относительно будущего! Но вовсе не таким путем управление может стать деятельным, а чиновники — превратиться в подлинные средства правления. Они нуждаются одновременно в руководстве и в независимости. Вне отношений с палатами именно они являются действительными и постоянными правителями. Как же смогут они преуспеть в этом деле, если ощущают себя то закованными в цепи, то предоставленными воле случая? От них требуют гораздо большего, нежели им дают. Сила, которую они получают и уносят с собой из Парижа, — пустяк, если им не удается создать собственной силы на местах, куда они направлены. Этой же силы они могут ожидать только от общественного доверия и от уважения их личности. Но общественное доверие не распространяется на автомат, а уважение обходит стороной неуверенных магистратов, теряющих и направ ление и поддержку в сложных ситуациях, как будто они имеют руководителей лишь для того, чтобы те унижали и оставляли их. Это не означает использовать людей; это значит пользоваться ими, пользоваться ими к их великому неудовольствию, равно как и не получая никакой выгоды для власти. В подобной системе, если это действительно система, независимые чиновники, люди новой Франции, гораздо более других подвержены опасностям. Человек старого порядка имеет за спиной партию, которая его поддерживает и которую он всегда обнаружит рядом с собой. Но что же станет с префектом, с генеральным прокурором, который не хочет служить старому порядку, но которому не достаточно правления, если он не знает, ни где оно в настоящий момент, ни куда оно направится? В конце концов, к своему большому сожалению, он подчинится давлению господствующей группировки либо падет под ее ударами. Таким образом, порядочные чиновники, подлинные магистраты оказываются обесславлены одновременно и благодаря тем же ошибкам, что и народы. Таким образом, средства правления, заключенные в индивидах, то недооцениваются, то извращаются, подобно средствам правления, предоставляемым массами. Я мог бы на этом остановиться. Я говорил о союзниках, которыми открыто окружает себя власть, и о чиновниках, которых она использует. Я показал, какие из них по своим настроениям и своему положению больше подходят природе власти и каким образом она должна ими воспользоваться. Но это далеко не единственные люди, в которых нуждается власть и с которыми она должна взаимодействовать. Распределив всех своих чиновников и объединив всех непосредственных союзников, власть не собрала еще всех средств правления, открывающихся ей в ее отношениях с индивидами. В каждом департаменте, каждом городе, каждом местечке есть известное число людей, не желающих поддерживать с правлением никаких тесных отношений, никакой фактической связи, но оказывающих на свое окружение более или менее решительное, более или менее обширное влияние. Это — собственники, адвокаты, капиталисты, владельцы мануфактур, торговцы, которые держатся в стороне от общественных дел, посвятив себя целиком собственным занятиям, но которые от этого пользуются не меньшим уважением, не теряются в массах, над которыми они возвышаются, и делаются заметными благодаря своему значению и оказываемому им доверию. Пусть власть не заблуждается на сей счет; если она не возглавит этих людей, которые вовсе к ней не стремятся, если она оставит их в той изоляции, которую они, казалось бы, сами для себя избрали, если она не заинтересует их, не превратит их в часть той обширной целостности, что составляет подлинное правление обществом, она будет постоянно беспокойной и слабой, ибо общество, одновременно требовательное и бездействующее, будет требовать от нее больше силы, чем она способно иметь, и не отдаст ей всех сил, которые она питает. У наших министров странные претензии; они жаждут объединить противоположности. Они сожалеют об отсутствии аристократии и хотят одни удержать власть. Они жалуются, что Франции недостает общественных влияний, способных прийти к ним на помощь, и опасаются действительного и деятельного вмешательства граждан в дела. Они разочарованы тем, что им приходится иметь дело с обществом, распадающимся на индивиды; они призывают всю силу реального превосходства; но как только индивиды начинают объединяться либо между собой, либо вокруг одного человека, как только проявляются превосходства, они дрожат от одного только их вида, отказываются разделять с ними власть, даже высказывают возмущение и обращаются как с узурпацией, как с анархией с любым намерением действительно перенести на кого-либо хоть часть власти, от которой они, по их же собственному признанию, изнемогают. Нужно выбирать. Нужно либо уметь быть деспотом, либо терпеть свободный народ. Свобода же состоит в том, чтобы самому в своей области делать все, что можно сделать мудро и в соответствии с общим благом. Я жил в департаментах, в лоне того общества, которое, как говорят, состоит лишь из разрозненных, изолированных индивидов, не имеющих ни градаций, которые бы их классифицировали, ни связей, которые бы их объединяли. Этот факт показался мне очевидным, но совершенно нереальным. Я находил повсеместно незамеченные связи, утраченные влияния, превосходства, не нашедшие употребления. Я встречал людей, обладающих доверием, но не знающих, что с ним делать, людей, которые были способны на многое, но оставались ничем. Я слышал, как они обсуждали дела общественные, дела местные, но так, как будто бы они были чужыми если и не в собственной судьбе, то, по крайней мере, в собственной деятельности. Они говорили о них так, как разговаривают в кафе или на спектакле, но совсем не так, как говорят о делах, которые были бы их делами, ради которых они должны были бы договориться, объединиться, дать силу своим влияниям и прочность связям, существующим между ними. Я увидел в этом и несправедливость, и основание для упрека, адресуемого Франции, коль скоро ее представляют как лишенную этих влияний, этого связывающего раствора, который превращает множество в общество и делает его способным оградить себя от анархии, не прибегая к абсолютной власти. Факт ложный; но правление, администрация страны задуманы и построены таким образом, как будто бы он истинный. Существуют реальные превосходства, признанные влияния, но они власти ни к чему; и поскольку они ей ни к чему, то они для нее — ничто; они дают ей ровно столько, сколько от нее получают, т.е. ничего или очень мало; и власть вынуждена пребывать в одиночестве или быть самодостаточной, как будто бы и на самом деле ее приказы и ее агенты были единственными связями, единственными силами общества, что на самом деле не так. Власти не хватает общества, но это оттого, что власть лжет обществу, оттого, что она считает общество иным, чем оно есть на самом деле, оттого, что она отказывается общаться с обществом, оттого, что она не хочет взывать к обществу и позволить действовать от его имени этой законной, этой естественной аристократии, о которой общество не ведает и которая, будучи теперь бесполез ной и бездеятельной, быть может, и сама себя не узнает, но от этого не перестает существовать. Пусть же ложь рассеется; пусть центральная власть откажется от своих притязаний быть всем, и очень скоро она перестанет быть одинокой; очень скоро она увидит, что в нашем обществе предостаточно индивидов, способных содействовать его управлению, и содействовать этому исходя из одного лишь их положения, их превосходства, доверия к ним. И не только в результате этого наиболее естественного и наиболее истинного разделения власти не будет анархии, но и это — единственное средство положить конец анархии моральной, которая приносит Францию в жертву урагану анархии и тирании группировок. Знаете ли вы, почему газеты всех партий, всякого рода руководящие комитеты обнаруживают сегодня, что общество столь открыто их влиянию, столь покорно их гнету? Да потому, что граждане сегодня лишены центра, вокруг которого они могли бы объединиться, не имеют дел, которыми могли бы управлять сообща, в которых они бы изучили фактические потребности, подлинные интересы общественного порядка. Здесь бы они научились познавать друг друга, договариваться о взаимных претензиях, приходить к соглашению относительно определенного результата. Вы сожалеете о том, что партии совершенно не поддаются объединению, что люди умеренных взглядов не имеют силы и связей. Я прекрасно это знаю; индивиды живут изолированно; ничто не принуждает их к совместной деятельности; ничто не заставляет их искать точку, идею, решение, в которых бы они могли объединиться. Я видел генеральные советы, советы муниципальные, которые здравый смысл того или иного префекта продвинул в делах гораздо дальше, чем это сделал бы закон. В них заседали люди с очень разными воззрениями. И что же? Как бы ни была слаба в том потребность, как бы ни были ограничены их отношения, эти люди в конце концов установили связи либо между собой, либо с властью, создали известную общность намерений и мыслей, которая ослабляла различие их воззрений, смягчала господство духа партии и наделяла каждого из них большей мудростью вкупе с большей независимостью. Именно при дворах графств, в собраниях мировых судей, в собраниях буржуа якобиты и ганноверцы25, тори и виги научились жить сообща и вместе обсуждать большую часть дел своей страны, дискутируя при этом в большом национальном совете по поводу общей линии своего правления. От такой системы выигрывает не только свобода, но также порядок и мир. Но для того, чтобы достичь подобного результата, требуется нечто иное, нежели ложь и притворство. Для того, чтобы естественные превосходства, влияния не были бы утрачены, им следует найти употребление. Люди не позволяют долго водить себя за нос. Они очень скоро узнают, действительно ли дело, к которому их привлекают, это их дело, а не чье-либо чужое. Они становятся полезными только тогда, когда ощущают себя необходимыми. Законодательный корпус Бонапарта считал себя чуждым по отношению как к судьбе, так и к трудам правления. Он имел на то основания. И то же ощущение возникнет повсюду, где вхождение граждан во власть будет не более реальным, не более действенным. Власть имеет для людей свою прелесть, но только тогда, когда она действительно принадлежит им, а не тогда, когда она походя принимает их помощь, чтобы восполнить собственную беспомощность. Для нее даже нет ничего губительней, чем открыть им таким образом секрет своей слабости, оставив при этом осознание их полного ничтожества. Таким образом, если вы хотите действительно использовать все средства правления, заключенные в индивидуальных превосходствах и влияниях, то на самом деле передайте им часть правления. Не поступайте с властью так, как поступает с золотом скупой; не накапливайте ее, чтобы оставить ее бесплодной. Искусство управления состоит не в том, чтобы с виду присвоить себе всю силу, но в том, чтобы использовать всю существующую силу; ведь сила существует сама по себе и не позволяет перемещать себя по желанию власти. Власть может не признавать силы и сводить ее к бездействию; но в этом случае она не извлекает из нее никакой пользы и не способна почерпнуть в соб ственных недрах того, чем можно было заменить то, чем она пренебрегает. Оставьте же, наконец, слепой эгоизм. Перед вами люди, имеющие вес, влияние, клиентуру, — сделайте же их должностными лицами. Используйте же надежный способ их обнаружения и выявления. Вместо того, чтобы впустую изучать вопрос, как вам править без них, заставьте их управлять вместо вас. Они откажутся быть вашими агентами — заставьте их стать вашими союзниками. Не бойтесь обобрать себя, чтобы их приобрести. Сокровища власти вас обременяют; раздайте же часть из них тем, кто в самом себе будет подчеркивать и оттенять полученное от вас. Будучи чуждыми власти, эти люди не служат власти, но стесняют ее. Будучи допущенными к тому, чтобы ее разделить, они вкусят ее как науку, и правление, как и страна, получат от этого пользу. Я признаю, что национальное правление — единственное правление, в рамках которого все это возможно. Но я также собираюсь доказать, что только национальное правление может всемерно способствовать осуществлению блага.
<< | >>
Источник: Бенжамен Констана . Франсуа Гизо. Классический французский либерализм. 2000

Еще по теме Глава двенадцатая О СРЕДСТВАХ ПРАВЛЕНИЯ, СОСРЕДОТОЧЕННЫХ В ИНДИВИДАХ:

  1. Глава седьмая О СРЕДСТВАХ ПРАВЛЕНИЯ ВООБЩЕ
  2. Франсуа ГИЗО О СРЕДСТВАХ ПРАВЛЕНИЯ И ОППОЗИЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦИИ
  3. Глава двенадцатая 1
  4. ГЛАВА IV ПРОГРЕССИВНАЯ ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ ИНДИВИДОВ И РАС
  5. ГЛАВА 1 ИНДИВИД И ОБЩЕСТВО
  6. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  7. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  8. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  9. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  10. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  11. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  12. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  13. Глава 9 Возраст Тома Сойера: с восьми до двенадцати
  14. • Глава двенадцатая • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  15. СОСРЕДОТОЧЕНИЕ
  16. Упражнение 3. Внимание и сосредоточение
  17. СОСРЕДОТОЧЕНИЕ УМА
  18. Глава двенадцатая. ФОРМА ПРАВА
  19. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЭРА ОВНА
  20. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ В ПРЕДДВЕРИИ КАТАСТРОФЫ
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -