<<
>>

Глава девятая ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ МИНИСТРОВ

Нынешняя конституция, быть может, единственная, устанавливающая ответственность министров — принцип, прекрасно применимый на практике и достаточно пространный. Министры могут быть обвинены и подвергнуты преследованию по закону в трех случаях: 1.
При злоупотреблении или неверном употреблении своей законной власти. 2. При незаконных, предосудительных действиях в отношении общественного интереса, безотносительно к частным лицам. 3. При покушении на индивидуальную свободу, безопасность и собственность. В работе, вышедшей три месяца назад26, я доказывал, что поскольку последний тип проступка не имеет никакого отношения к тем полномочиям, коими министры обладают на законных основаниях, то, совершив его, они возвращаются в класс обычных граждан и должны быть судимы обычными судами. Совершенно очевидно, что если в порыве страсти министр увлечется чужою женою или в приступе ярости убьет человека, то он должен быть обвинен не как министр, особым образом, но как нарушитель общественных законов должен быть подвергнут преследованию в соответствии с общими законами, под которые подпадает совершенное им преступление и в соответствии с процедурой, предписанной этими законами. Таким образом, его действия относятся ко всем действиям, осуждаемым законом, подобно похищению или убийству человека. Министр, посягающий на свободу или собственность гражданина, совершает проступок не как министр, поскольку ни одно из его полномочий не дает ему права незаконно покушаться на свободу или собственность индивида. Он, таким образом, переходит в разряд прочих виновных и должен быть подвергнут преследованию и наказанию наравне с ними. Следует заметить, что посягательство на индивидуальную свободу зависит от каждого из нас. Это вовсе не особая привилегия министров. ? могу, если захочу, нанять четырех человек, чтобы подстеречь своего врага на углу улицы, затащить его в какое-либо темное место и держать его там взаперти, чтобы об этом никто не знал.
Министр, заставляющий похитить гражданина, не имея на то никаких законных оснований, совершает аналогичное преступление. Его качество министра не имеет к этому действию никакого отношения и не изменяет его природы. Поскольку, повторю еще раз, качество министра не дает ему никакого права задерживать граждан в нарушение закона и всех формальных установлений, совершаемый министром проступок переводит его в ту же категорию, в какую ставят любого гражданина убийство человека, похищение или какое-либо иное частное преступление. Конечно, законная власть министра облегчает для него средства совершения незаконных действий, но использование им своей власти является лишь еще одним проступком. Это равносильно тому, что индивид вообразит себя министром, чтобы диктовать свою волю подчиненным. Такой индивид воображал бы, что исполняет определенную миссию, и присвоил бы себе власть, коей не обладает. Министр, отдающий приказ о незаконном действии, также предполагает, что наделен властью, которая ему не дана. Следовательно, в целях защиты от всех преступлений, жертвами которых являются индивиды, последние должны обладать правом непосредственного действия, направленного против министров. Высказывалось пожелание оспорить у обычных судов право выносить обвинительные заключения по такого рода вопросам. Мы поочередно подтверждали то слабость судов, которые опасались проявить строгость в отношении могущественных людей, то неуместность доверить этим судам то, что называли секретами государства. Последнее замечание проистекает из устаревших представлений. Оно является наследием системы, допускавшей, что безопасность государства могла потребовать использование произвола. Но раз произвол не может быть оправдан, ибо предполагает отсутствие фактов и доказательств, способных сделать закон достаточным, стали утверждать, что здесь необходима тайна. Когда министр заставляет незаконно задержать и заключить под стражу гражданина, то его апологетам проще всего объяснить это притеснение мотивами тайны, которые известны одному только министру и которые он не может раскрыть, не покушаясь на общественную безопасность.
Что касается меня, то я не признаю общественной безопасности, которая была бы лишена индивидуальных гарантий. Я полагаю, что общественная безопасность оказывается подорванной именно тогда, когда граждане усматривают во власти не защиту, но угрозу. Я считаю, что произвол — подлинный враг общественной безопасности; что покров тайны, в который облачается произвол, лишь усугубляет опасности; что общественная безопасность состо-. ит в справедливости, что справедливость существует лишь благодаря законам, а законы действуют благодаря формальным процедурам. Я считаю, что свобода одного гражданина в достаточной степени представляет интерес для социального целого, чтобы причины принятых против него строгих мер рассматривались обычными судьями. Я считаю, что это — основная цель, цель, священная для любого политического института, и что, поскольку никакая конституция не может обрести полной законности вне себя, то тщетно разыскивать силу и определенную стабильность где- либо, кроме как в конституции. И если кто-то утверждает, что суды не будут иметь достаточной силы против виновных чиновников, то это оттого, что мы представляем себе эти суды в состоянии неуверенности и страха, в которое их повергла революция. Правительства, чьи права вызывают сомнения, чьи интересы находятся под угрозой, порожденные игрой группировок, — жалкие наследники ненависти, внушенной этими группировками, — не могли ни создать, ни испытать на себе действие независимых судов. Наша конституция, установив отныне несменяемость судей, наделила их независимостью, которой они так долго были лишены. Они будут знать, что, верша правосудие над министрами, как над всеми прочими обвиняемыми, они не подвергнутся никакому конституционному порицанию, что им не грозит никакая опасность, и их безопасность зародится одновременно с их беспристрастностью, умеренностью и отвагой. Это не означает, что представители нации не имеют никакого права и не обязаны восставать против посягательств министров на свободу, если граждане, являющиеся жертвами этих посягательств, не осмеливаются выразить протест против министров. Статья, позволяющая выдвинуть обвинения против министров, подрывающих безопасность или честь государства, обеспечивает нашим доверенным лицам возможность обвинять министров, если те используют в своем правлении все то, что может противоречить безопасности или чести всякого правления, — я имею в виду произвол. Нельзя отказывать гражданину в праве требовать исправления несправедливости, жертвой которой он стал, но люди, наделенные доверием граждан, также должны взять на себя защиту гражданина. Такая двойная гарантия одновременно законна и необходима. Наша конституция неявно закрепляет эту гарантию. Теперь остается только примирить ее при помощи законодательства с гарантией, которую также должны иметь и министры, в большей степени, нежели простые обыватели, подверженные досаде уязвленных страстей и имеющие право обрести в законах и формальных процедурах достаточную и справедливую защиту. Совсем иначе обстоит дело с не имеющими прямого отношения к частным лицам незаконными действиями, наносящими вред общественному интересу, или со злоупотреблением власти, которой облечены министры на законных основаниях. Существует множество незаконных действий, наносящих урон общественному интересу. Совершенно очевидно, что эти действия должны быть разоблачены и преследуемы представительными собраниями. Ни один индивид не заинтересован и не в праве заниматься подобным преследованием. В том, что касается злоупотребления законной властью, также совершенно ясно, что только представители народа в состоянии судить, имеет ли место злоупотребление, и только особый суд, наделенный особыми полномочиями, способен высказаться относительно серьезности такого злоупотребления. Таким образом, наша конституция в высшей степени мудра, когда дает нашим представителям самое широкое право выносить обвинения и когда она она наделяет неограниченной властью суд, который должен вынести решение по этому вопросу. Существует множество способов развязать несправедливую или бесполезную войну, со слишком большой поспешностью, либо медлительностью, либо небрежностью вести уже развязанную войну, проявить чрезмерную твердость или чрезмерную мягкость в переговорах, подорвать доверие либо посредством рискованных операций, либо плохо продуманной экономии, либо нечестных поступков, таящихся за иными именами. Если бы каждый из этих способов нанесения вреда государству был обозначен и определен законом, то кодекс ответственности превратился бы в историко-политический трактат, но и в этом случае его положения коснулись одного лишь прошлого. Министры же с легкостью нашли новые способы устранить их в будущем. Точно так же и англичане, которые, впрочем, в предметах, подчиняющихся общему закону, столь скрупулезно связаны с буквальным применением закона, обозначают проступки, влекущие за собой ответственность министров, лишь очень неясными словами high crimes and misdemeanours27 — словами, не уточняющими ни степень, ни природу преступления. Вероятно, кто-то может подумать, что мы ставим министров в крайне невыгодное и опасное положение. Тогда как для простых граждан требуются сохранение наибольшей точности и гарантия соблюдения буквы закона, министры обречены на своего рода произвол со стороны их обвинителей и судей. Но подобный произвол принадлежит к самой сути явления; неприятные его последствия должны быть смягчены торжественностью процедуры, величественным образом судей и умеренностью наказаний. Но должен быть установлен сам принцип: лучше утвердить в теории то, чего нельзя избежать на практике. Даже не отходя от буквы фактического закона, министр может причинить столько зла, что если вы не подготовите конституционных средств для его подавления и для наказания либо отстранения виновного (поскольку речь идет скорее о лишении власти нарушающих свои обязанности министров, нежели об их наказании), возникнет потребность изыскать эти средства даже вне конституции. Люди, вынужденные прибегать к крючкотворству в отношении используемых терминов либо обходить формальную процедуру закона, проникнутся ненавистью, коварством и жестокостью. Не видя перед собой проторенного пути, они изыщут другой, который будет более коротким, но также и более хаотичным и опасным. В действительности же существует сила, на которую долгое время нельзя закрывать глаза. Направляя против министров одни только законы в их строгой формулировке, никогда необъемлющей всей совокупности действий и тенденций управления, вы фактически избавляете от всех законов, их не будут более судить в соответствии с вашими мелочными и неприменимыми установлениями: они будут наказаны в соответствии с теми волнениями, причиной которых они явились, в соответствии с тем злом, которое они причинили, и степенью злопамятности, которая явится следствием всего этого. Самым убедительным доказательством моего враждебного отношения к произволу выступает тот факт, что, постулируя в качестве аксиомы положение, в соответствии с которым закон об ответственности министров не может быть столь же детальным, как и общие законы, и что это — политический закон, природа и применение которого в какой-то степени произвольны, я, как уже говорил, вижу перед собой пример англичан: у них не только на протяжении уже ста тридцати четырех лет существует лишенная бурь и волнений свобода, но также из всех министров, несущих бремя ответственности и постоянно разоблачаемых оппозицией, лишь небольшое число оказалось под судом, и никто не был подвергнут наказанию. Наши воспоминания не должны вводить нас в заблуждение. Мы проявляли ярость и неистовство, подобно рабам, разбивающим свои цепи. Но сегодня мы стали свободным народом; и если мы продолжаем им оставаться, если мы смело и открыто строим институты свободы, то скоро станем спокойными и мудрыми, подобно любому свободному народу. Я не буду здесь останавливаться на доказательстве того момента, что преследование министров должно быть доверено представителям нации, но я хочу подчеркнуть преимущество нашей конституции перед всеми ее предшественницами. Обвинение, преследование, следствие, суд — все может носить публичный характер, тогда как ранее если и не декретировалось, то по крайней мере допускалось, что все эти процедуры должны протекать в обстановке секретности. Поскольку у людей, облеченных властью, существует постоянная предрасположенность окружать себя тайной, которая, по их мнению, прибавляет им значительности, я воспроизведу некоторые рассуждения, на которые уже ссылался в другой работе28, выступая в пользу публичного характера предъявленных обвинений. Некоторые утверждают, что публичный характер обвинений отдает во власть неосмотрительных ораторов государственные секреты, что честь министров будет без конца компрометироваться случайными обвинениями, что, наконец, даже если будет доказан ложный характер этих обвинений, они приведут общественное мнение в состояние опасного волнения. Но государственные секреты не столь многочисленны, как это любят утверждать шарлатаны и как этому любят верить невежды: секретность необходима лишь в редких и непродолжительных обстоятельствах, в отношении какой-либо военной экспедиции, например, или в отношении решающего альянса в эпоху кризиса. В прочих случаях власть стремится к секретности только для того, чтобы действовать без помех, и большей частью, совершив это действие, она сожалеет о помехах, которые бы ее чему-нибудь научили. В тех случаях, когда секретность необходима, вопросы, относящиеся к области ответственности, не замедлят ее развеять. Ведь их начинают обсуждать лишь тогда, когда породивший их предмет стал достоянием общественности. Право заключать мир или объявлять войну, проводить военные операции, переговоры, подписывать договоры принадлежит исполнительной власти. И лишь после того, как война развязана, с министров можно спросить за законность ее характера. Только после того, как предпринятая операция имела успех или была провалена, можно требовать отчета о ней у министров. И только по заключении договора можно изучить его содержание. Таким образом, дискуссии открываются по уже известным вопросам. Они не раскрывают никаких фактов. Они лишь позволяют взглянуть на ставшие публичными факты с иной точки зрения. Честь министров требует не столько того, чтобы выдвинутые против них обвинения были облечены покровом тайны, скорее, она настоятельно просит открытого проведения расследования. Министр, оправданный втайне, никогда не является полностью оправданным. Обвинения невозможно скрыть. Диктующие их амбиции приводят инициирующих обвинения к полному обнародованию последних. Но будучи упомянутыми даже в самых малозначимых разговорах, они приобретают то значение, которое пытается вложить в них страсть. Истина не допускается к их опровержению. Вы не сможете помешать обвинителю говорить, вы сможете помешать только тому, чтобы он получил ответ. Противники министров пользуются покровом, скрывающим то, что есть на самом деле, чтобы заставить поверить в то, чего нет. Полное и публичное разъяснение, при помощи которого институты нации просветили бы весь народ относительно поведения обвиняемого министра, быть может, могло бы доказать одновременно умеренность и невиновность последнего. Тайные дискуссии позволяют витать над ним обвинению, которое было отвергнуто тайным расследованием, над ним довлеет видимость сговора, слабости или пособничества. Те же рассуждения применимы и к потрясениям в общественном мнении, которых вы опасаетесь. Наделенный властью человек не может быть обвинен без того, чтобы это мнение пробудилось и любопытство было возбуждено. Избежать этого невозможно. Поэтому нужно успокоить первое, а это можно сделать, лишь удовлетворив второе. Невозможно предотвратить опасности, скрывая их от глаз. Они, напротив, лишь возрастают от того мрака, коим их окружают. Предметы увеличиваются в объеме с наступлением сумерек. В темноте все кажется враждебным и огромным. Опрометчивые речи, необоснованные обвинения сами собой утрачивают силу, доверие к себе и в конце концов затихают только под воздействием мнения, которое осуждает и клеймит их. Они представляют опасность только при деспотизме или при демагогических правлениях, не имеющих конституционного противовеса: при деспотизме в силу того, что они распространяются вопреки ему, они благоприятствуют всему, что ему противостоит; в демагогоческих режимах в силу того, что все власти объединены и смешаны, как при деспотизме, абсолютным властителем является тот, кто завладевает властью, подчиняя себе толпу при помощи слова. Это тот же деспотизм, только под другим именем. Но когда власти уравновешивают друг друга, когда они удерживаются друг при помощи друга, слово не имеет уже того скорого и неумеренного воздействия. В Англии в палате общин также есть краснобаи и неугомонные. И что из этого? Они говорят; их не слушают, и они замолкают. Интерес, проявляемый собранием к собственному достоинству, научает собрание обуздывать своих членов таким образом, что не возникает необходимости затыкать им рот. Народ учится также и на оценке яростных проповедей и необоснованных обвинений. Так позвольте же ему получить свое образование. Оно должно иметь место. Приостанавливая, мы лишь замедляем его. Понаблюдайте, если пожелаете, за его непосредственными результатами. Пусть закон предотвращает волнения, но вы убедитесь, что гласность является самым надежным средством их предотвращения, она привлечет на вашу сторону большинство нации, которое в противном случае вы должны были бы подавлять, быть может, бороться против него. Это большинство оказывает вам помощь. Вы вправе иметь помощника, но для того, чтобы получить от него помощь, его не следует держать в неведении, напротив, его следует просветить. Вы хотите быть уверенным в том, что народ будет мирно настроен? Расскажите ему о его интересах все, что вы можете ему сказать. Чем больше он будет знать, тем более здраво и с тем большим спокойствием он будет судить обо всем. Он испытывает страх перед тем, что от него утаивают, и от этого страха приходит в негодование. Конституция назначает особый суд для министров. Она использует институт пэрства в качестве судьи министров во всех случаях, когда потерпевший индивид не заявляет себя в качестве обвинителя. Пэры действительно являются единственными судьями, чье образование достаточно, а беспристрастность незыблема. Предъявление обвинения министрам является по сути дела процессом между исполнительной властью и властью народа. Таким образом, для того чтобы довести его до конца, нужно прибегнуть к услугам суда, чей интерес был бы отличен одновременно от интереса народа и интереса правительства и который бы тем не менее был связан при помощи иного интереса с интересом правительства и интересом народа. Пэрство объединяет в себе оба эти условия. Его привилегии отделяют от народа индивидов, которым эти привилегии принадлежат. Пэры не могут больше вернуться к общему уделу. Таким образом, их интерес отличен от народного интереса. Но поскольку количество пэров всегда выступает препятствием к тому, чтобы большинство из них могло принимать участие в правительстве, то большинство это обладает интересом, отличным от интереса правительства. В то же время пэры заинтересованы в свободе народа: если свобода народа будет уничтожена, то исчезнет и свобода пэров, и их звание. Они заинтересованы также и в поддержке правительства, поскольку в том случае, если правительство будет свергнуто, вместе с ним рухнет и институт пэрства. Таким образом, палата пэров в силу своей независимости и нейтральности является подходящим судьей для министров. Обладая положением, которое естест венным образом внушает занимающим его консервативный дух; подготовленные своим воспитанием к пониманию крупнейших государственных интересов; допущенные к секретам управления благодаря исполняемым ими функциям, пэры получают от своего социального положения еще и значимость, наделяющую их зрелостью анализа и мягкостью нравов, которая, располагая их к осторожности и обходительности, дополняет фактический закон утонченной скрупулезностью этикета. Призванные надзирать за использованием власти и действиями государственной администрации и в той или иной степени допущенные к деталям переговоров, поскольку по окончании оных министры обязаны давать о них отчет, представители нации, на первый взгляд, подобно пэрам, также кажутся в состоянии решить, заслуживают ли министры одобрения либо осуждения, снисхождения либо возмездия. Но представители нации, избранные на ограниченный отрезок времени и нуждающиеся во внимании своих доверителей, всегда помнят о своем народном происхождении и о своем существовании, связанном с отправлением обязанностей в точно установленные сроки. Такая ситуация ставит их в двойную зависимость — от собственной популярности и от благосклонности народа. Впрочем, чаще всего они призваны выказывать себя антагонистами министров, и уже в силу того, что могут выступать их обвинителями, они не могут быть судьями. Что же касается обычных судов, то они могут и должны судить министров, повинных в посягательствах на индивидов, но члены судов мало способны высказываться относительно дел, носящих скорее политический, нежели юридический характер; им так или иначе чужды дипломатические познания, знание военных комбинаций, финансовых операций: они имеют лишь поверхностное понимание положения дел в Европе, они изучали лишь кодексы действующих законов, в силу своих повседневных обязанностей они оказываются вынужденными советоваться лишь с мертвой буквой закона и требовать лишь его строгого применения. Утонченный дух юриспруденции проти востоит природе крупнейших вопросов, которые следует представлять с государственной, национальной, порой даже европейской точки зрения и в отношении которых пэры должны высказывать свое мнение в качестве высших судей в соответствии со своими образованием, честью и совестью. Ведь конституция наделяет пэров неограниченной властью не только для того, чтобы охарактеризовать правонарушение, но и для того, чтобы наложить наказание. На самом деле правонарушения, в которых можно обвинить министров, не состоят ни из одного действия, ни из серии фактических действий, каждое из которых подпадает под точный закон; эти действия усугубляются или смягчаются нюансами, которые нельзя выразить словом и которые тем более не могут быть охвачены законом. Любая попытка составления точного и детального закона об ответственности министров, подобного тому, каким должны быть уголовные законы, неизбежно является иллюзорной; совесть пэров — правомочный судья, и эта совесть должна иметь возможность свободно выносить приговор относительно возмездия, как и относительно преступления. Я бы только хотел, чтобы конституция повелела, чтобы никакое позорящее наказание никогда не постигло министров. Позорящие наказания имеют общие неприятные последствия, которые становятся еще более тягостными, когда постигают людей, коих все имели возможность созерцать в блестящей обстановке. Всякий раз, когда закон присваивает себе право распределения почестей или позора, он неумело вторгается в область мнения, а последнее предрасположено требовать собственного превосходства. Поэтому-то и возникает борьба, которая всегда оборачивается в ущерб закону. Эта борьба в особенности должна иметь место, когда речь заходит о политических правонарушениях, в отношении которых мнение обязательно пристрастно. Мы ослабляем моральный дух человека, если от имени власти приказываем ему уважать или презирать кого-либо. Этот недоверчивый и тонкий дух уязвлен насилием, которое пытаются над ним совер шить, и в конце концов народ уже не понимает, что должно вызывать уважение, а что — презрение. Направленные даже в перспективе против людей, которых подобает на время исполнения их обязанностей окружать вниманием и почетом, позорящие наказания в некотором роде заранее унижают этих людей. Вид министра, который должен был бы подвергнуться позорному наказанию, в глазах народа унизит министра, еще пребывающего у власти. Наконец, род человеческий слишком склонен к попранию падшего величия. Воздержимся же от поощрения этой склонности. То, что после падения министра назовут ненавистью к преступлению, чаще всего будет лишь остатками зависти и презрения к не- счастию. Конституция никак не ограничила право помилования, принадлежащее главе государства. Он может, таким образом, проявлять его и в отношении осужденных министров. Мне известно, что это положение внесло смятение не в один недоверчивый разум. Монарх, говорят, может приказать своим министрам совершить преступные действия, а затем простить их. Таким образом, утверждением безнаказанности мы поощряем рвение раболепствующих министров и отвагу министров тщеславных. Для того, чтобы вынести суждение по поводу данного замечания, следует вернуться к первому принципу конституционной монархии, я имею в виду неприкосновенность. Неприкосновенность предполагает, что монарх не может причинить зла. Совершенно очевидно, что эта гипотеза представляет собой законный вымысел, который в действительности не лишает человеческих чувств и слабостей индивида, пребывающего на троне. Но мы поняли, что этот законный вымысел необходим в интересах порядка и даже свободы, поскольку, не будь его, все обернется хаосом и вечной борьбой между монархом и борющимися группировками. Если вы хотя бы на мгновение от него откажетесь, то вновь подвергнетесь всем тем опасностям, которых старались избежать. Но вы тем не менее отказываетесь от него, ограничивая прерогативы мо нарха под предлогом ограничения его намерений, ведь это означает, что намерения его могут быть подозрительными. В этом случае вы разрушаете гипотезу, на которой в общественном мнении основана его непогрешимость. И тогда принцип конституционной монархии оказывается под ударом. В соответствии с этим принципом за действиями власти всегда нужно видеть только министров; они существуют для того, чтобы отвечать за эти действия. Монарх располагается в башне, которая стоит особняком и является священной; она не доступна ни вашим взглядам, ни вашим сомнениям. Монарх не имеет ни намерений, ни слабостей, он не может быть заодно с министрами, потому что он не является человеком29, это — нейтральная и абстрактная власть, которая выше всех мирских бурь. И если метафизику обвиняют в конституционной точке зрения, с позиций которой я рассматриваю этот вопрос, я охотно опущусь на почву практического применения морали и скажу также, что отказ от предоставления главе государства права помилования провинившихся министров представляет собой и другую помеху, которая будет тем более серьезной, чем более серьезны будут сами основания для ограничения прерогатив государя. На самом деле может случиться так, что, прельщенный безграничной любовью к власти, государь будет побуждать своих министров к преступным козням, направленным против конституции или свободы. И вот интриги раскрыты, преступные чиновники изобличены и обвинены; приговор вынесен. Что делаете вы, оспаривая у государя право приостановить занесенный меч, готовый поразить орудия тайной воли, и принуждая его подтвердить необходимость возмездия? Вы ставите его в положение, когда он должен выбирать между своим политическим долгом и самыми святыми обязанностями признательности и привязанности. Неправильно употребленное усердие тем не менее является усердием, и люди не могут наказывать принятую ими же самими преданность, не проявив при этом неблагодарности. Таким образом, вы вынуждаете государя к трусости и коварству; вы заставляете его испытывать угрызения совести, вы унижаете его в его собственных глазах, вы роняете его в глазах его собственного народа. Именно так поступили англичане, заставив Карла I подписать указ о казни Страффорда12, и королевская власть, которой был нанесен ущерб, вскоре была разрушена. Если вы желаете сохранить одновременно монархию и свободу, отважно боритесь за отстранение министров от занимаемой должности, но уважайте в государе человека, проявив к нему уважение как к монарху. Уважайте в нем его сердечные привязанности, ибо сердечные привязанности всегда достойны уважения. Не подозревайте его в ошибках, которые конституция принуждает вас игнорировать. В особенности не заставляйте исправлять их строгостью, которая, будучи направленной против слепо преданных служителей, обернется преступлением. И заметьте, что если мы представляем собою нацию, если у нас есть свободные выборы, то подобные заблуждения никогда не опасны. Оставшись безнаказанными, министры тем не менее окажутся лишенными своего оружия. И даже если государь, используя свою прерогативу, проявит к ним милость и они получат прощение, преступление будет тем не менее признанным, и власть ускользнет из рук провинившегося, поскольку тот не сможет ни продолжать управлять государством, большинство граждан которого обвиняет его, ни завоевать на новых выборах новое большинство, ибо во время этих выборов народное мнение в рамках собрания заменит обвиняющее большинство. Но если бы мы не были нацией, если мы не смогли провести свободные выборы, все наши предосторожности оказались бы напрасными. Мы никогда не употребили бы конституционные средства, которые подготовили. В самые страшные периоды мы могли бы одержать триумф при помощи жестокого насилия; но мы бы никогда не смогли надзирать, обвинить или осудить министров. Мы смогли бы только подвергнуть их проклятию уже тогда, когда они будут смещены. Когда министр уже осужден, когда он уже претерпел наказание, вынесенное ему по приговору, либо король помиловал его, на будущее его следует оградить от разного рода преследований, которые победившие партии под разными предлогами направляют против побежденных. Для оправдания жестких мер эти партии пользуются излишним страхом. Они знают, что страх этот лишен основания и что предполагать, будто бы человек является горячим сторонником павшей власти, означало бы слишком уважать его. Но под покровом малодушия скрывается ненависть, и для того, чтобы, не испытывая стыда, измываться над беззащитным человеком, его нужно представить как объект, вызывающий ужас. Я хотел бы, чтобы закон поставил непреодолимое препятствие на пути всех этих запоздалых суровых мер и чтобы, покарав виноватого, впоследствии он взял бы его под свою защиту. Я хотел бы, чтобы было установлено, что министр, приняв свое наказание, не мог быть сослан, подвергнут заключению либо удален от своей семьи. Я не знаю ничего более постыдного, чем эти продолжающиеся проскрипции. Они либо приводят нации в возмущение, либо развращают их. Они примиряют с жертвами все сколько-нибудь возвышенные души. Некий министр, чьему наказанию аплодировало общественное мнение, оказывается предметом общей жалости, если законное возмездие усиливается произволом. Из всех этих положений следует, что министры чаще всего будут разоблачены, порой обвинены, но почти никогда не будут наказаны. На первый взгляд, людям, полагающим, что проступки министров, как и проступки индивидов, совершенно справедливо и абсолютно необходимо должны быть подвергнуты самому строгому и реальному возмездию, такой результат может показаться недостаточным. Я не разделяю подобного мнения. По моему мнению, ответственность должна преследовать две цели: лишение виновных министров власти и поддержание в нации духа аналитичности, интереса, обычного для сохранения государственного устройства, постоянного участия в делах, одним словом, живого ощущения политической жизни при помощи гласности дискуссий, свободы прессы, применимой к анализу всех правительственных действий. Таким образом, в отношении ответственности, речь идет не о том, чтобы, как обычно, следить за безопасностью невиновных и за тем, чтобы преступление никогда не оставалось безнаказанным. В вопросах подобного рода преступление и невиновность редко являются совершенно очевидными. Здесь нужно только, чтобы поведение министров легко могло быть подвергнуто самому тщательному исследованию, и в то же время министры должны иметь множество средств, дабы избежать последствий такого расследования, если их преступление, даже будучи доказанным, не настолько ужасно, чтобы не заслужить никакого прощения, и не только в соответствии с реальными законами, но и в глазах всеобщей справедливости, более снисходительной, нежели писаные законы. Такая мягкость в практическом применении принципа ответственности является лишь необходимым и справедливым следствием общего принципа, на котором основана вся эта теория. Я показал, что она никогда не является полностью свободной от известной степени произвола; произвол же в любых обстоятельствах является серьезной помехой. Если он касается простых граждан, ничто не может его оправдать. Договор граждан с обществом прост и формален. Они согласились блюсти законы, общество пообещало им их разъяснять. Если они остаются верными своим обязательствам, общество не может ничего более от них требовать. Они имеют право ясно понимать, каковыми будут последствия их действий, и каждое из этих действий должно рассматриваться в от дельности и судиться в соответствии с точным текстом закона. Министры же заключили с обществом иной договор. Они добровольно и в надежде на будущую славу, могущество или состояние взяли на себя обширные и сложные обязанности, образующие компактное и неделимое целое. Ни одно из правительственных действий не может рассматриваться в отдельности. Министры, таким образом, дали согласие на то, чтобы об их поведении судили в целом. Но ведь это целое не подпадает ни под один точный закон. Следовательно, в отношении них должна быть проявлена власть, зависящая от личного усмотрения судей. Но скрупулезной справедливостью общества, его неукоснительным долгом является привнесение в отправление министрами их обязанностей всех смягчающих мер, какие подразумевает безопасность государства. Отсюда вытекает необходимость в особом суде, составленном таким образом, чтобы его члены были неподвластны народным страстям. Отсюда — возможность этого суда высказывать свое мнение, лишь руководствуясь собственной совестью, и выбирать либо смягчать наказание. Отсюда, наконец, и возможность прибегнуть к милосердию государя, которое обеспечено для всех его подданных, но которое в силу личных отношений в большей степени распространяется на министров, чем на кого-либо иного. Да, министры будут претерпевать наказание в редких случаях. Но если устройство общества свободно, а нация — деятельна, то какое значение имеет наказание министра, коль скоро тот в соответствии с торжественным решением суда был низведен до ранга простого обывателя и обладает властью не более, чем простой гражданин, ибо его повсеместно преследует и сопровождает осуждение? Ведь свобода так или иначе не пострадала от его действий, общественный дух претерпел спасительное потрясение, которое его оживляет и очищает, а общественная мораль получила наглядную дань уважения власти, введенной в ее собственные границы и заклейменной приговором морали. Гастингс13 не был наказан, но этот угнетатель Индии оказался на коленях перед палатой пэров, и голоса Фокса, Шеридана и Берка и столь долго попираемое чувство человеческой мести пробудили в душе английского народа чувство справедливости и вынудили меркантильный расчет умерить свою алчность и прекратить жестокости. Лорд Мелвил14 также не был наказан, и я не намерен оспаривать его невиновность. Но пример человека, состарившегося в привычной сноровке и ловкости спекуляций и тем не менее разоблаченного вопреки своей искусности, осужденного вопреки мощной поддержке, напоминал людям, идущим тем же путем, что и в беспристрастности есть польза, а в справедливости — безопасность. В отношении лорда Норта даже не было вынесено обвинения. Но угрожая ему обвинением, противники вопроизвели принципы конституционной свободы и провозгласили право каждого из институтов государства исполнять лишь те обязанности, которые он для себя избрал. Наконец, еще более давний пример: для преследователей Уилкса15 наказание ограничилось одним лишь штрафом; но развернутое преследование и суд укрепили гарантии индивидуальной свободы и упрочили аксиому, в соответствии с которой дом каждого англичанина является его убежищем и его крепостью. Таковы преимущества ответственности, а не каких бы то ни было заключений под стражу или казней. Ни смерть, ни даже пленение человека никогда не были необходимыми условиями спасения народа, поскольку спасение народа заключено в нем самом. Нация, которая испытывает страх перед жизнью или свободой министра, лишенного своей власти, есть презренная нация. Она походит на рабов, убивавших своих хозяев из страха, что те вновь возникнут перед ними с кнутом в руке. Если же строгие меры против министров, объявленных виновными, хотят сделать примером для будущих министров, то я бы сказал, что боль от обвинения, которое отдастся эхом по всей Европе, позор суда, лишение выдающейся должности, одиночество, которое последует за немилостью и возбудит угрызения совести, достаточно строгое наказание для честолюбия и гордости и достаточно поучительный урок. Следует заметить, что снисходительность в отношении министров в том, что касается их ответственности, никоим образом не наносит вреда правам и безопасности индивидов, ведь проступки, касающиеся этих прав и угрожающие безопасности, подчинены иной формальной процедуре, судятся другими судьями. Министр может заблуждаться относительно законного характера и полезности войны; он может заблуждаться относительно необходимости уступки в договоре; он может ошибиться в финансовых операциях. Поэтому его судьи должны быть наделены неограниченной властью, чтобы оценить его мотивы, т.е. взвесить все неопределенные вероятности его поступка. Но министр не может ошибаться, когда он незаконно покушается на свободу гражданина. Он знает, что совершает преступление. Он знает это так же хорошо, как и любой индивид, который был бы повинен в том же насильственном действии. Поэтому снисходительность, оправданная при рассмотрении политических вопросов, должна отступить, когда речь идет о незаконных или произвольных действиях. В этом случае в силу вступают общие законы, решение должны выносить обычные суды, наказание должно быть точно определенным, а исполнение — неукоснительным. Несомненно, король может отменить наказание. Он может сделать это и в данном случае, как и во всех прочих. Но его милосердие в отношении виновного совершенно не лишает потерпевшего индивида права на возмещение убытков, которое было определено судом’. Я не счел необходимым отвечать здесь на упрек в медлительности, адресованный процедурам, предписанным конституцией в деле обвинения и осуждения министров. Весьма странная спешка, если считать сорок дней слишком долгим сроком, когда речь идет об изучении наиболее сложных вопросов и вынесении решения относительно судьбы людей, державших в своих руках судьбу Европы.
<< | >>
Источник: Бенжамен Констана . Франсуа Гизо. Классический французский либерализм. 2000

Еще по теме Глава девятая ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ МИНИСТРОВ:

  1. Глава десятая О ПРОВОЗГЛАШЕНИИ МИНИСТРОВ НЕДОСТОЙНЫМИ ОБЩЕСТВЕННОГО ДОВЕРИЯ
  2. Глава девятая 1
  3. Глава девятая
  4. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  5. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  6. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  7. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  8. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  9. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  10. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  11. Глава девятая 1
  12. Глава девятая
  13. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  14. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  15. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  16. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  17. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  18. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  19. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -