Глава четырнадцатая О СРЕДСТВАХ ОППОЗИЦИИ ВООБЩЕ

«Я слаба, это так, говорит власть; но почему же на меня все время нападают? Почему же оппозиция является столь сильной, столь пылкой, столь грозной? Постоянное ее присутствие, ее упорство — вот те препятствия, которые она мне чинит, и те законные страхи, которые она мне внушает, которые истощают меня, повергают меня в беспокойство и подталкивают меня к альянсу, об опасности которого мне известно».
То, что власть ощущает себя слабой и в опасности, я понимаю; но меня удивляет, что она упрекает оппозицию в могуществе. Что же это за оппозиция, которая повсеместно стесняет и разрушает власть? Что она делает и каковы ее средства? Напрасно я их искал; я вижу во Франции лишь одно средство оппозиции, это — слово, что же касается слова, то я вижу лишь одно место, где слово было бы действительно сильным и свободным, это — парламентская трибуна. Свобода печати еще не окончательно мертва, согласен; но с тех пор, как были закрыты все газеты27, свобода печати, хотя и представляет еще большую ценность, не в состоянии повергать власть в такой ужас. Трибуна парламента в руках большинства шесть месяцев в году — вот и вся сила оппозиции. Загляните во все уголки нашего общества — вы не найдете другого такого средства. Возможно, власть повсеместно встречает препятствия, но только с этой стороны ей оказывается какое-то сопротивление. Она была наследницей машины, в которой не было предусмотрено никакого исхода для оппозиции, где все проистекало из правления и возвращалось к нему. Только правление назначало всех общественных чиновников, управляло всеми общественными делами — как большими, так и малыми, как самыми темными, так и наиболее открытыми. Если в какой-либо области, где оно царствует безраздельно, проявляется и еще какая-то иная, нежели его, правления, воля, правление подавит ее как захочет; если перед ним встанет какой-то вопрос, в котором оно заинтересовано, оно разрешит его так, как ему это выгодно. И нигде, кроме как в палате депутатов, оппозиция не стоит на его пути; нигде в другом месте независимая сила не допущена до того, чтобы способствовать его действиям, оспаривать у него то, чего оно желает. Это ли естественное состояние свободного народа, условие представительного правления? Я не думаю так; я далек от мысли, что оппозиция обладает сегодня безграничной силой, я убежден, что у нее вовсе нет сил, нет оружия, что в этом-то и состоит великое зло даже для самой власти. Суверенитет, говорил Ройе-Коллар, — и я возвращаю ему эту идею, поскольку именно у него я ее заимствовал, — суверенитет некогда был единым и абсолютным в центре, разделенным на множество точек и ограниченным по периферии. Теперь же суверенитет разделен в центре, но един и неограничен повсюду в других местах. В этом есть противоречие и опасность. Для того, чтобы порядок и свобода нашли свое основание, власть повсеместно должна иметь свои границы и свои условия. Я думаю, что так оно и есть, и факты это подтверждают. Посетите Англию, Швецию, все те страны, где свобода представляет собой реальную силу, гарантию всего и вся, а не ужасное слово, расшатывающее все устои; здесь повсюду вы увидите, что власть ограничена по периферии и разделена в центре, а независимые силы способствуют управлению обществом.
Здесь есть дела, которые решаются без участия центральной власти или которые она одна не может разрешить; здесь есть чиновники, которые получают свои полномочия вовсе не от центральной власти и не обязаны подчиняться ее минутным настроениям. Здесь права имеют иные гарантии, нежели одни только речи. Здесь оппозиция проявляется иначе, чем на трибуне, иначе, чем через слово. Здесь она обладает реальными, фактическими средствами; ее место — не вне власти, но в сфере самой власти, и проявляется она столь же прямыми путями и через столь же законных выразителей, каковыми являются пути и выразители власти. И правда, для того, чтобы оппозиция была действенной, ей нужно что-нибудь делать. Коль скоро народы, желающие стать свободными, обрели право говорить, что они таковыми не являются, они станут свободными; но пока они еще не свободны. А поскольку они еще не свободны, свобода и власть остаются в равной степени слабыми, в равной степени неустойчивыми. В таком положении мы и пребываем, и именно на это поочередно жалуются свобода и власть. Обе они правы, поскольку в необходимости совмест ного существования ни та, ни другая не обладает средствами осуществления и гарантиями. Мы это видели. И хотя власть подвергалась угрозам в центре, хотя оппозиция, казалось, наступала на нее изо всех сил и была готова пустить ее ко дну, власть повсеместно парализована; ее чиновники, ее сторонники, ее законы, общественные доходы, все средства, все оружие, каким она располагает, — все имеется в наличии, и все лишено жизни. Оппозиция занималась только тем, что говорила, а ведь она может все. Пусть только подвернется случай — власть любым способом возьмет верх в центре, ведь все в ее руках; она, в свою очередь, также может все. У свободы нет более ни сил, ни гарантий. Оппозиция еще говорит, и даже еще более горячо, чем прежде,'но безрезультатно. Общество кажется превратившимся в огромную пустыню, где царит гробовое молчание, где власть движется по всем направлениям, но никто не задает ей вопроса и не противоречит, где раздается несколько голосов, кричащих «К оружию!», т.е. призывающих разрушить общество, чтобы получить хоть какой-то шанс. Эта ситуация никуда не годится — она не годится ни для кого и ни для чего. Ничего нет хорошего в том, что власть может все, в том, что для оказания сопротивления ей приходится ее разрушать. Представительная система как раз и направлена на снятие подобного вопроса. Но до тех пор, пока оппозиция, размещающаяся на парламентской трибуне, не имеет никакого касательства к делам, никак не влияет ни на отправление власти, ни на судьбы общества, вопрос будет стоять таким образом и цель представительного правления не будет достигнута. Если же кто-либо спросит, где и как могло бы иметь место участие оппозиции в правлении, против которого та сражается, я бы сказал, что место оппозиции повсюду отчетливо обозначено. Если бы была гарантирована независимость суда, у оппозиции была бы возможность найти в его лице орган, решения которого предупреждали бы власть или не оставили бы ей предлога обвинить оппозицию в незаконном воздействии. Если бы граждане действительно принимали участие в местном управлении, мы бы не были больше свидетелями молчания или услужливости всех генеральных и муниципальных советов под гнетом политической системы, которая — хорошая или дурная — наверняка не нравится большей части народа. Это ли не постыдное, как говорил некогда министр юстиции, или даже более того — пагубное единодушие! Свободные и деятельные, эти корпуса предложили бы оппозиции постоянные средства действия; она могла бы войти в них в соответствии со своими заслугами и своими силами, чтобы либо сдерживать власть, либо, по крайней мере, бороться с ней и удовлетворять этой борьбой свои стремления. Если бы общины в своих делах обладали какой-либо независимостью, дела эти разрешались бы не однотипно, без учета каких бы то ни было различий, но в зависимости от интересов и духа, господствующих в каждом местечке. Мы не увидели бы, как партия будет навязывать общине в качестве мэра человека, который один только и проводит мнение этой партии, восстановив против себя всех своих подчиненных. Мы не увидели бы, как этот мэр будет требовать и получать силой согласие лицемерного муниципального совета, чтобы провести через голосование в совете фонды, направленные на цели, которые совершенно безразличны для большинства жителей. Если бы преподавательский корпус имел права, мы бы не слышали без конца разговоры о преподавателях, оторванных от своих учеников, и об учениках, оторванных от своих преподавателей. Что выиграл Яков II, изгнав Локка из Оксфордского университета? Это был один из публичных упреков королю, и история посчитала себя обязанной увековечить воспоминание о нем. Вы хотите изгнать оппозицию отовсюду; тем самым вы вынудите ее рискнуть всем, чтобы изгнать вас самих. Она не отступится; она никоим образом не согласится быть абсолютным ничтожеством, тогда как на самом деле она имеет известное влияние и доверие. Вы дали ей место в палатах; вы почувствовали необходимость предоставить ей слово, т.е. действия, предусмотренные данными обстоятельствами. И что же, вы считаете, что вся партия оппозиции в стране, все это меньшинство нынешнего момента, которое, быть может, и не является вовсе настоящим меньшинством, будет сидеть сложа руки, слушая пять- шесть ораторов, говорящих от его имени, будучи повсеместно уничтоженным, повсюду отсутствующим, повсюду подчиненным господству своих противников, не противореча им и не разделяя с ними голосов, поставленное, так сказать, если и не вне территории, то, по крайней мере, вне дел общественных в ожидании того момента, когда в результате красноречия или беспорядка оно сможет вновь захватить власть и в свою очередь навязать другим подобное же положение? Какое безумие! Какое непонимание прав, свободы и интересов власти! Знаете ли вы, почему свобода существует в Англии, почему власть здесь преодолела столько невзгод? Да потому, что здесь правительство и оппозиция не пускаются, да и не могут пуститься в подобную войну. Здесь оппозиция имеет гораздо больше, чем органы палат; по всей стране ей принадлежат должностные лица, которые думают так же, как и она сама; она принимает участие в работе муниципальных корпусов, в заседаниях судов графств, выполняет часть общественных функций и дел; и там, где она господствует, она ведет эти дела так, как считает нужным, Бирмингем и Лидс вовсе не имели депутатов в палате общин; но Лидс и Бирмингем не управлялись представителями правительства; их жители сами управляют своими интересами, и эта независимость несколько утешает их за то отрешение от должностей, что отдаляет их от общего правления страной. Наконец, потребность совсем не исключать оппозицию, повсеместно считаться с ее присутствием и ее влиянием здесь так хорошо ощущается, что в комитетах обеих палат, даже на фоне побед большинства, члены оппозиции всегда призваны заседать вместе с этим большинством, поддерживать свое мнение и подавать свой голос. Только такой ценой свобода, даже испытывающая недовольство, может считать себя защищенной; такой ценой власть имеет основания сказать своим противникам: на что вы жалуетесь? У вас есть все средства применить вашу силу и ваше право. Докажите же их, и я уступлю вам свое место. А до тех пор довольствуйтесь тем, что будете его у меня оспаривать. — Но пока оппозиция совершенно лишена почвы, пока сила ее может блистать лишь в ярости ее речей, пока она остается обреченной на полнейшую беспомощность, полнейшую бездеятельность, пока для нее закрыты все возможности для опыта, в адресованных ей подобных словах нет ничего, кроме лжи и насмешки. Мы действительно особая страна, и нас очень легко заставить поверить небылице. Наши желания постоянно заставляют забывать о наших потребностях. Мы выдвигаем чрезмерные требования, но мы не требуем и половины наших прав. Во время революции говорили, что основания свободы требуют повсеместно истощить, уничтожить власть. Это было сделано; но под останками власти мы не нашли свободы. Теперь мы твердим, что власть погибнет, если не станет делать все, если, преодолев все противоречия, встречаемые ею на парламентской трибуне, она где-либо столкнется еще с каким-то препятствием. Мы не мешаем ей, но власть жалуется на свою слабость; свою слабость она вменяет в вину силе оппозиции, которая погибнет, если перестанет говорить с трибуны! Наверняка здесь есть какая-то огромная, роковая ошибка. Ошибка состоит в том, что мы предполагаем, будто бы борьба правительства и оппозиции есть состояние переходное, революционное, сиюминутный кризис, в котором правительство должно либо погибнуть, либо победить, состояние, из которого нужно побыстрее выйти тем или иным путем. На самом же деле все это не так и состояние дел не катастрофично. Оппозиция существует и ведет борьбу не только для того, чтобы опрокинуть, если ей это удастся, систему управления, которую она считает дурной, но также и для того, чтобы эту систему изменить, коль скоро ее не удалось опрокинуть, вынудить ее сдерживать себя и идти на соглашение, даже тогда, когда она всесильна. Вот почему оппозиция если и не манипулирует властью, то не должна быть ей совершенно чуждой. Оппозиция должна преследовать власть по пятам, достаточно часто встречаться на ее пути, выглядеть перед нею хорошо вооруженной, дабы заставить ту ощутить потребность не впадать в заблуждение, дабы оказывать на нее воздействие, хотя власть ее отвергает и даже одер живает над ней победы. Вот что происходит, когда оппозиция имеет какой-либо доступ ко всем институтам, как-либо участвует в отправлении власти, когда все должности не являются зависимыми от власти, а все дела — в ней сконцентрированными, когда, наконец, свобода, скрывавшаяся на парламентской трибуне как в своем единственном убежище, распространится по всему обществу и получит в нем множество точек опоры. Благодаря этому смягчается острота трений между партиями; благодаря этому та из партий, которая не имеет власти, получает какое-то удовлетворение и служит обществу тем, что принуждает доминирующую партию удерживаться в определенных рамках. Неужели вы не понимаете, что посредством противоположной системы вы установите между правительством и оппозицией как раз тот тип борьбы, устранить который в отношениях между престолом и страной пытается представительная система? Что, превращая кризис в единственно возможное средство излечения от дурной администрации, вы умножаете вероятность этого кризиса? Конечно, замена кабинетными революциями революций более высокого ранга — это уже много; но сама эта цель будет скомпрометирована, если каждое правительство, находя препятствие лишь в одном месте, будет до такой степени владеть властью и ситуацией в обществе, что, преодолев это препятствие, не будет более терпеть ни контроля, ни сопротивления ни с какой стороны, не встретит более ничего, что бы сдерживало его или хотя бы предупреждало его в заблуждениях. Подобно тому, как народ должен иметь право изменить свое правление, не разрушая его, оппозиция должна быть в состоянии изменить правительство, не свергая его. Именно этим она ежедневно оказывает всякого рода услуги; именно этим она удовлетворяет потребности и успокаивает часть публики, которую она представляет, именно этим, наконец, она выполняет подлинную миссию, к которой взывает представительная система, и, исправляя, поддерживает саму власть, против которой борется. Вне этой системы вы подвергаетесь опасности распространить потрясения гораздо дальше, нежели правительственные круги; но даже если будет затронуто только правительство, единственным следствием переворота окажется поочередное господство в обществе — всегда исключительное и всегда жестокое — различных партий. Пойдем дальше. Если оппозиция не в состоянии оказывать постоянное воздействие на правительство, она точно так же будет не в состоянии свергнуть последнее, и главное — сделать это вовремя; и тогда цель представительной системы не будет достигнута. А если цель не будет достигнута, то сама представительная система будет извращена; вместо того, чтобы свести к минимуму крупные потрясения, она будет их провоцировать; она будет поддерживать общество в постоянной горячке, чтобы однажды превратиться в инструмент революции. Свержение правительства, даже если необходимость этого совершенно очевидна, никогда не является для оппозиции простым делом. Каким же образом ей это удастся, когда придет время, если тогда, когда правительство существует, оппозиция не способна даже сдерживать его, если ей не хватает сил заставить его ощутить всю необходимость уступок? В свободных странах утрата большинства в парламенте почти всегда является тем последним фактом, который предупреждает правительство о том, что настало время отставки. Задолго до этого правительство возбуждает преследования в политической области, которые не приемлет страна или осуждает суд присяжных; избрание муниципальных чиновников оборачивается против него и вызывает общественное недовольство; независимые чиновники сопротивляются его требованиям и выражают свое неприятие его политики. Сила мало- помалу оставляет его, чтобы перейти к его противникам; и только после того, как по стольким признакам оно оказалось отвергнутым, потеря большинства на национальных выборах или в палатах парламента будет для него приговором. Таким образом, потрясение готовится, приближается постепенно, с многочисленными предупреждениями; и когда оно свершается, то тут же и заканчивается, поскольку власть фактически уже принадлежит людям, которые присваивают себе ее имя. Если же ни один из этих предварительных факторов невозможен, если все симптомы сглажены, если оппозиция слишком безоружна, чтобы постепенно войти во власть и доказать свою силу задолго до того, как воспользоваться ее плодами, то самое дурное, самое дискредитированное правительство будет удерживать власть до последней крайности; государь, народ и оно само будут заблуждаться относительно своего положения. Оно будет сверх меры напрягать все свои средства, ибо каждый день будет чинить перед ним новые препятствия; и чем больше препятствий оно встретит в делах, тем меньше оно будет терпеть сопротивление со стороны людей, поскольку сопротивление с каждым днем будет становиться все более трудным и более опасным. Зло возрастет, и подчинение возрастет вместе со злом; и таким образом, накануне своего падения, в момент своей агонии это правительство станет абсолютистским, еще более абсолютистским, чем во времена его побед. Так пусть же тогда оно падет; потрясение этим еще не заканчивается, оно только начинается. Здесь внезапно начинаются противодействия, обязательные противодействия, ведь нужно делать то, что ничего еще не предвещало, то, что тем больше отдалялось, чем быстрее приближался час перемен и необходимость их становилась все более насущной. Я не занимаюсь предсказаниями, я лишь излагаю факты. Все это мы видели. Не говорите же нам более о безмерной силе оппозиции, тогда как оппозиция не обладает практически ни одним из средств, необходимых ей для исправного выполнения своей задачи. Она еще сохраняет самообладание, но в основе своей ей нечем больше выполнять работу, состоящую в том, чтобы принуждать вас выполнять свою. Она живет изящной словесностью', я желаю ей большого успеха, но Франции нужно нечто иное, нежели слава творца. Франция с восхищением узнает, что для нее составлена прекрасная речь, она даже с восхищением эту речь читает; однако предписывать ей это удовольствие в качестве единственной пищи означало бы назначить слишком скудную диету. Вы говорите, что сами речи дурны, что они взывают к толпе, к революционным страстям, что они провоцируют ненависть и восстание. Я хорошо знаю их мотив. И речи эти знают себе цену; они знают, что они — ничто, и лезут из кожи вон и бушуют, чтобы быть чем-то иным, нежели то, что они есть. Если бы они что-то значили, если бы они были не одиноки, если бы оппозиция имела ограниченную — мне бы этого очень хотелось, — но реальную долю в делах общества, она не искала бы вне этих дел всех средств влияния и воздействия; очень скоро она бы узнала, что пядь земли, с трудом приобретенная и хорошо сохраняемая, стоит гораздо больше поднимающихся отовсюду страстей и что в том, чтобы включить нужную статью в закон, чтобы назначить честного чиновника, надежно защищать доходы своего города или интересы своего департамента, гораздо больше пользы, нежели в литературной победе в общих рассуждениях. Но вы отовсюду изгоняете оппозицию; вы не потерпите, чтобы важный человек, крупный землевладелец, если он является таковым, возымел бы у себя, в своем окружении хоть малейшее законное и неоспоримое влияние; в той мере, в какой он от вас зависит, вы отказываете ему в правовом отношении в том, чем он обладает в действительности; вы лишаете его деятельность всякого предмета. И тогда все умы обращаются к Парижу и в речах требуют удовлетворения за суровость реальной жизни; конечно же, депутаты от оппозиции должны по меньшей мере на словах ответить устремлениям тех, кто им это слово предоставил; они должны излить свое негодование и, изливая, удвоить его. Все это плачевно, но естественно; все это вытекает из той беспомощности, той никчемности, в которой вынуждена пребывать оппозиция. Если бы она была допущена к какому-либо фактическому влиянию, к какому-либо разделу власти, она была бы более сильной, это абсолютно точно, а вы бы меньше творили то, что вам хочется. Но и оппозиция не требовала бы силы при каждом случае; она не стала бы рисковать тем, что уже имеет, дабы слепо взывать ко всем возможностям. Перейдем к сути дела. Вы хотите иметь столь слабую оппозицию только потому, что в основе своей она еще слишком сильна для вас. Вы так заботливо лишаете ее прямых и постоянных средств действия, которыми она должна была бы обладать, только потому, что, обладай она ими, вы, министры, не устояли бы перед ней. Если бы суд присяжных, местная администрация, общественное просвещение и множество других институтов были действенными и наделенными принадлежащей им по праву независимостью, отовсюду бы поднялись голоса, осуждающиеся вашу систему, и она бы пала, как только оказалась вынуждена быть примененной к свободной Франции и предстать таковой, какая она есть; оппозиция же, имей она против вас многочисленные точки опоры, законные оборонительные сооружения, выступила бы против вас с большим преимуществом. Могла ли она сделать это сегодня, действуя мудро и в соответствии с подлинными интересами страны? Я этого не знаю; но болезнь уже зашла далеко. И тем не менее я убежден, что истекшие семь лет и в особенности наши последние испытания не прошли зря для новой Франции. Я полагаю, что, будучи сама по себе очень управляемой, в этих испытаниях она уже многому научилась относительно поведения, которое наилучшим образом подходит ей, когда она принимает участие в своем правлении. На мой взгляд, все указывает на то, что беспорядочные наклонности, пристрастие к декламациям, владычество слова, отсутствие дисциплины, пыл неопытности идут скорее на убыль, нежели прогрессируют. Я не льщу себя надеждой, что эти ужасные настроения исчезли или что группировки не попытаются больше ими завладеть; но я думаю, что в нашем прекрасном отечестве добро обрело уже достаточно силы, чтобы зло не было более неукротимым, и что смело призываемая подлинная Франция отдаст свою поддержку добру. Время и свобода — великие учителя; и несмотря на ошибки предшествующих правительств, несмотря на плачевное состояние нынешней правительственной системы и ту опасность, в которую оно нас ввергает, на протяжении последних пяти лет политическая свобода и законный порядок действительно существовали во Франции и имели свои последствия. Быть может, вы удивитесь, слыша от меня подобные речи, но я бы ни в коем случае не принял упрека в непоследовательности. С каких это пор предписано снисходительно обращаться с заблуждением только потому, что оно не сумело задушить истину? С каких это пор следует замалчивать зло, к которому стремятся или которое совершают люди, только потому, что без них оно превращается в добро? На мой взгляд, предшествующие правительства не сделали всего того, что следовало сделать, а нынешнее делает обратное тому, что должно делать. Я сказал все, что думал, о несовершенствах первых; я горячо критикую последнее. Но это ли причина не признавать, что в последние шесть лет единственно факт отсутствия деспотизма и существования порядка без полного подавления мысли, одно только существование палат, свободы слова, отдельных элементов свободы печати, некоторых проблесков уважения к человеку и законам неотделимы от опытов представительной системы; что обретенный наконец мир и кротость королевской власти заставили Францию проделать большой путь на поприще политической свободы и процветания, хотя еще очень далеко до того, чтобы удовлетворить все ее потребности и права, предупредить все опасности? Я твердо уверен, что так и есть, и я это говорю, потому что я так думаю, не переставая при этом думать и говорить, что современная система правительства как может задерживает развитие этих благ и в значительной степени подрывает уже существующие. Как мне кажется, названного вполне достаточно, чтобы породить самую оживленную оппозицию. Я сказал также, что оппозиция мало что может, слишком мало. Но тем не менее я очень далек от того, чтобы считать ее бесполезной или только полагать, что ей есть из-за чего падать духом. Конечно, правительственная система перекрывает всю Францию; она одна занимает все подъездные дороги, все пути, держит в своих руках все средства; сегодня совершенно не ясно, через какую брешь оппозиция смогла бы прорвать ее оборону и проникнуть к тому месту, от которого она столь отдалена, для нападок на которое у нее так мало средств. И хотя система эта столь пагубна и столь ложна, альянс, на котором она основана, столь непро чен, она причиняет новой Франции столько неприятностей и налагает столько пут на своих же собственных союзников; для того, чтобы удержаться, она требует стечения стольких обстоятельств, устойчивости столь малоестественного состояния, что малейшая случайность, самый неожиданный факт способен ее разрушить или спровоцировать иные комбинации. Свифт, насмехаясь над суеверным почтением некоторых дипломатов к европейской уравновешенности, говорил им: «Вы стремитесь к равновесию столь совершенному, что если какой-нибудь неведомый воробей сядет на краешек крыши, он опрокинет все здание». Чтобы свергнуть правительственную систему, нужно не намного больше. Поэтому оппозиция вместо того, чтобы терять надежду, должна удвоить усилия. Но в первую очередь она должна быть в состоянии использовать все и хвататься за любой случай. Никогда еще правильное поведение не было столь ясно предписано ей самой необходимостью. Партии живут ошибками свои противников. Люди новой Франции не могут совершить ни одной ошибки, которая бы не обратилась против их дела, люди же старого порядка совершат множество ошибок, которые послужат нашему делу, если мы будем готовы ими воспользоваться. С этой точки зрения, после того, как я подробно исследовал нынешнее положение оппозиции, констатировав, что ее средства гораздо слабее ее прав, я хочу изучить, как, на мой взгляд, она должна использовать оставшиеся ей средства, чтобы извлечь из них все, что те содержат, не утратив ни одного, и быть в состоянии собрать то, что может принести ей непредвиденная случайность, столь богатая на предоставление средств в делах человеческих.
<< | >>
Источник: Бенжамен Констана . Франсуа Гизо. Классический французский либерализм. 2000

Еще по теме Глава четырнадцатая О СРЕДСТВАХ ОППОЗИЦИИ ВООБЩЕ:

  1. Глава седьмая О СРЕДСТВАХ ПРАВЛЕНИЯ ВООБЩЕ
  2. Франсуа ГИЗО О СРЕДСТВАХ ПРАВЛЕНИЯ И ОППОЗИЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦИИ
  3. Глава четырнадцатая
  4. Глава шеснадцатая О ВНЕПАРЛАМЕНТСКОЙ ОППОЗИЦИИ
  5. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  6. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  7. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  8. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ [Шесть видов движения]
  9. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ [Решение проблем]
  10. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ЯДЕРНАЯ КАТАСТРОФА
  11. Глава пятнадцатая О ПАРЛАМЕНТСКОЙ ОППОЗИЦИИ
  12. [Глава 4] Оппозиция
  13. Глава четырнадцатая. СИСТЕМА И СТРУКТУРА ПРАВА
  14. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ [Топы, касающиеся усовершенствования в искусстве диалектики]
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -