<<
>>

РАЗДЕЛ III

Я часто замечал в беседах, что люди более склонны из-за трудностей и возражений, которые они встречают, отвергать то, что определенно и истинно, чем признавать что-либо истинным, используя доказательства a priori.
Поэтому я теперь рассмотрю основные возражения, которые услышал из уст искренних [людей], против исследования [религии] и свободомыслия.

Первое. Выдвигается возражение, что полагать, будто люди имеют право думать обо всех предметах, означает обязывать их заниматься исследованиями, на которые они никоим образом не правомочны; основной массе человечества действительно не хватает способности правильно думать о том, что требует размышления; и вследствие этого нелепо доказывать, что люди имеют право на свободомыслие, и еще гораздо более нелепо [считать], что свободомыслие является их долгом. На что я отвечаю.

1. Когда мы просто утверждаем, что у человека есть какое-то право, то мы подразумеваем, что у него также есть и право не пользоваться им, если он считает это нужным. И поэтому ни одному человеку не нужно заниматься каким-либо исследованием в силу его права на свободомыслие, если он сам себя не считает достаточно подготовленным. 2.

Утверждать, что долгом всех людей является свободно думать об определенных вопросах, — значит обязывать их заниматься исследованиями только этих вопросов, о которых, по мнению тех, кто выступает за необходимость согласия всех людей относительно определенных положений, все правомочны думать. Ибо единственный способ узнать, какого мнения я должен придерживаться по любому вопросу, состоит в том, чтобы думать о нем; а предполагать, что бог требует от меня, чтобы я верил какому-либо мнению, и что он не дал мне средства узнать, в чем заключается это мнение, нелепо. 3.

Предположим, что основной массе человечества действительно не хватает способности думать свободно по вопросам, требующим размышления; тогда я действительно признаю, что свободомыслие не может быть долгом; но священники должны равным образом признать, что люди могут быть никоим образом не озабочены истиной или ложыо в умозрительных вопросах, и от них по справедливости нельзя требовать, чтобы они верили каким-либо мнениям.

И все же право свободно думать останется действительным для всех тех, кто расположен свободно думать.

Второе. Выдвигается возражение, что если позволить людям свободно думать и поощрить их к этому, то это приведет к бесконечным разногласиям во мнениях и ввиду наличия таковых к беспорядку в обществе. Я отвечаю следующее. 1.

Пусть какой-либо человек установит правило, как предотвратить разногласия во мнениях, которое не будет столь же чревато разногласиями во мнениях, как и свободомыслие, или которое, если оно предотвратит разногласия во мнениях, не будет лекарством худшим, чем сама болезнь; и я уступлю в данном вопросе. 2.

Сами по себе разногласия во мнениях не имеют по своему характеру тенденции приводить к беспорядку в обществе. Пифагорейцы, эпикурейцы, стоики, платоники, академики, киники и стратоники — все существовали в Греции в одно и то же время, и [их мнения] отличались друг от друга в самом важном, а именно в том, что касается свободы действий человека, бессмертия и бестелесности души, существования и природы богов и того, как они правят миром. И все же в Греции никогда не возникало никакого беспорядка из-за этих разногласий во мнениях. Бесконечное разнообразие религий и культов у древних также не вызвало сколько-нибудь значительного беспорядка или смятения. Больше того, в их среде было так мало спорного богословия, так мало зла делали языческие жрецы 82, что не существует материалов для истории такого рода, которая называется историей церкви, ибо, как замечает универсальный ученый Гроций83*, «история церкви состоит только из безнравственности правящего клира». А истинной причиной того, что эти разногласия во мнениях не имели никаких дурных последствий, явилось то, что люди вообще достигли согласия в отношении умеренного и миролюбивого принципа, заключающегося в разрешении друг другу мыслить свободно и иметь разные мнения. В то время как если бы среди них возобладала распространенная у нас практика клеветы или они стали бы осуждать друг друга на сожжение на костре, тюрьму и штрафы в этом мире и проклятие в мире потустороннем и при помощи таких средств привлекали симпатии невежественной части человечества на сторону своих партий, то последовали бы смятение, беспорядок и всяческие дурные деяния, как происходит и по сей день среди тех, кто не допускает свободы мнения.

Мы можем убедиться в этом, основываясь на собственном опыте. Сколько споров происходит повсюду среди философов, врачей и богословов, споров, которые благодаря существованию свободы дебатов не имеют дурных последствий? Далее, пусть любой человек изучит историю турок и их государство, и он увидит то влияние, которое их умеренные принципы и нрав оказывают на мир и спокойствие их империи. В их коране ** утверждается, что «тот, кто живет так, как следует жить, будь ой христианин или иудей или будь он тем, кто отказался от одной веры, чтобы перейти в другую, каждый, кто поклоняется богу и делает то, что хорошо, несомненно добьется любви бога». И их практика следует их принципам, ибо с зарождения их империи и по сей день они терпимо относятся к различным сектам, в особенности к христианам 84 (при условии, что они оказывают им небольшие почести), хотя эти христиане считают их пророка самозванцем и неминуемо истребили бы своих покровителей огнем и мечом, если бы империя была у них в руках. Мир и спокойствие Турецкой империи в силу милосердия и веротерпимости, которые распространены среди них, столь совершенны (по сравнению с миром и спокойствием среди христиан), что наш благочестивый епископ Тейлор говорит174, что он «мог только надеяться, что бог либо расширит границы Турецкой империи, либо тем или иным способом накажет христиан за их упрямые споры о вещах ненужных, туманных и бесполезных и за то, что они ненавидят и преследуют своих братьев, жизнь которых должна быть дорога им так же, как их собственная, за то, что они не уступают глупостям и бессмысленному тщеславию друг друга». Так что совершенно очевиден тот факт, что ограничение мышления есть причина всего того смятения, которое пытаются представить как следствие разнообразия мнений, и что свобода мышления является лекарством от всех беспорядков, которые пытаются представить как следствие разнообразия мнений.

Третье. Выдвигается возражение, что если допустить свободомыслие, то возможно, что некоторые люди могут додуматься до атеизма, что считается самым большим из всех зол в государстве. На это я отвечаю.

1. Милорд Бэкон85 говорит175: «Сознательный атеист встречается редко». А многие богословы утверждают, что в мире вообще никогда не существовало ни одного настоящего атеиста. II поскольку сама сущность атеизма столь неопределенна, что не может стать проблемой, то представляется, что нет необходимости предусматривать меры против такого чудовища. 2.

Если же существует столь редкое чудовище, как атеист, то Давид выразил нам его характер в следующих словах: «Сказал безумец в сердце своем: нет бога», т. е. никто не отрицает существования бога, кроме некоторых праздных, недумающих, пустых людей. И г-н Гоббс говорит176: «Тех, кто тщательно исследует сосуды зарождения и питания и не считает, что они созданы разумным существом для того, чтобы осуществлять свойственные им функции, следует самих считать лишенными ума». А милорд Бэкон далее рассудительно замечает 177: «Немного философии склоняет умы людей к атеизму, но глубина в философии приводит умы людей к религии». И его замечание подтверждается опытом. Ибо в невежественных папских странах, где свободомыслие считается преступлением, атеизм процветает более всего; так как если свободомыслие изгнано, то людям остается только принимать свою религию на веру от священника; а это насмешка над всеми священными понятиями из-за того, что истины божьи ставятся в зависимость от разнообразных и противоречивых прихотей корыстных и греховных людей; слабоумные и недумающие люди, которые легко видят это насквозь, расценивают одинаково все, что говорит священник. Так что невежество является основой атеизма, а свободомыслие — лекарством от него86. И таким образом, хотя следует допустить, что некоторые люди благодаря свободомыслию могут стать атеистами, все же их всегда будет меньше числом, если свободомыслие разрешается, чем если оно ограничивается. 3.

Но предположим, что свободомыслие приведет к появлению большого числа атеистов; но ведь, разу- меется, там, где разрешено свободомыслие, они никогда не могут быть столь многочисленны, как суеверные и фанатики там, где свободомыслие ограничивается. И если эти последние в равной мере или более вредны для общества, чем первые, то лучше допустить свободомыслие, хотя оно увеличит число атеистов, чем путем ограничения свободомыслия увеличить число суеверных и фанатиков. То обстоятельство, что фанатики и суеверные более вредны обществу, я докажу вам, приведя здравые замечания двух людей, пользующихся огромным авторитетом.

Милорд Бэкон говорит178: «Атеизм не лишает человека здравого смысла (sense), философии, природного благочестия, законов, репутации; и все это может привести к внешней моральной добродетели, если и не к религии; но суеверие отбрасывает все это и добивается абсолютного господства в умах людей. Вследствие этого атеизм никогда не нарушал спокойствия государства, ибо он делает людей очень осторожными по отношению к самим себе, поскольку дальше этого они не смотрят; и мы видим, что времена, склонявшиеся к атеизму (как, например, времена Августа Цезаря), были спокойными (civil) временами. Но суеверие было источником смут во многих государствах и внесло новый Primnm mobile88, который привел к беспорядкам во всех сферах правления».

Д-р Хайкс говорит179: «Если атеист творит зло, потому что он пе верит [в бога], то фанатик в тысяче случаев верит, что ему позволено творить зло. Если один не остановится ни перед какими средствами, хотя они никогда не будут столь порочными, то другой думает, что добро, принесенное злом, освятит самые порочные средства. Короче говоря, оба они используют покров религии для сокрытия алчности, честолюбия и жестокости, они оба будут лгать, убивать, грабить и бунтовать во имя святой церкви и религии; и никогда еще не было ни одпого святого союза, согласия или ассоциации, начавших или продолживших восстание под священным предлогом [защиты] дела религии, основоположники которых не были бы атеистами или фанатиками; и трудно сказать, кто из обоих принес больше вреда в любом королевстве. Но фанатик более привлекательный и умеющий внушать доверие лицемер: он может быстрее залиться слезами, более естественно притворяется духовным лицом среди народа и превращается с большим изяществом в ангела света».

Четвертое. Выдвигается возражение, что священники выделены особо для того, чтобы свободно думать за мирян, и на них следует полагаться так же, как полагаются на адвокатов, докторов и т. п. в их соответствующих занятиях. На это я отвечаю. 1.

Ни одному человеку не запрещается изучать право или медицину потому, что имеется несколько соответствующих профессий, ИЛИ следовать собственному суждению, когда он болен или занят тяжбой, так же как нет никакого основания для того, чтобы любой человек, который не является доктором медицины или адвокатом, не понимал права или медицины в такой же мере, как они оба. Подобным же образом особое выделение людей для изучения богословия не исключает того, чтобы другие изучали богословие, или следовали своему собственному суждению относительно какого-либо вопроса в богословпи, или знали богословие так же хорошо, как любой доктор богословия. И вследствие этого нет необходимости полагаться на суждение любого человека ни в праве, ни в медицине, ни в богословии. И это напоминает мне об одном отрывке из недавно изданной «Bibliotheque Choisie» г-на Леклерка (том 25, стр. 130). «Один джентльмен спросил землевладельца из американского штата Нью- Джерси (где, кроме квакеров, мало других жителей), есть ли у них адвокаты? Затем, есть ли у них врачи? И наконец, есть ли у них священники? На что землевладелец ответил по порядку: «Нет». «О, счастливая страна! — воскликнул джентльмен, — должно быть это рай!»» 2.

Но предположим, что основная масса человечества обязана полагаться в вопросах права и медицины на какого-либо представителя этих профессий, однако в данном отношении между правом и медициной, с одной стороны, и богословием — с другой, нельзя провести параллель; последний случай отличается от первых двух следующим. (1)

Когда я в силу неопытности в вопросах права или медицины полагаюсь на какого-либо адвоката или врача, я ни в коей мере не обязан внутренне верить тем принципам или мнениям, на основе которых один выписывает рецепт, а другой предпринимает определенные шаги, или же вообще знать хоть что-либо о них. Врач может вылечить меня от душевного расстройства, а адвокат может обеспечить мне мои права, как бы ни было велико мое собственное невежество в том, что касается каждой из этих профессий. Это такие дела, которые могут быть совершены уполномоченным. В вопросах же богословия я обязан сам верить определенным мнениям и не могу никому передать полномочия верить за меня; ничья вера не спасет меня, кроме моей собственной. Так что мой долг — самому думать о вопросах религии, а буду ли я изучать право или медицину — это я свободен выбирать. (2)

Священники заинтересованы в том, чтобы привести меня не к правильным мнениям, а только к тем, исповедание которых они сделали своей миссией; а это по большей части ошибочные мнения. Ибо очевидно, что все священники, за исключением ортодоксальных, наняты, чтобы вовлекать людей в ошибки, в то время как ие выделяются особо и не нанимаются адвокаты или врачи, чтобы защищать ошибочные мнения в том, что касается этих профессий. И интерес адвокатов и врачей в том, что касается успеха, такой же, как у их клиентов и пациентов; но интерес священников сильно отличается от интереса мирян. Мирянин хочет знать истину, а священник желает, чтобы он принял его точку зрения. (3)

Священники ие выделены особо для изучения богословия, подобно тому как адвокаты и врачи выделены для изучения права и медицины. Священники изучают не богословие в строгом смысле этого слова, а только то, как поддерживать определенную систему богословия. Так, папские, магометанские, лютеранские, иудейские, сиамские и пресвитерианские священники изучают свои особые системы. В то же время врачи не привязаны к Гиппократу, или Галену, или Парацель- су, но имеют перед собой всю природу п все наблюдения людей без какого-либо обязательства безоговорочно поддерживать одно из них; и адвокаты также не имеют никакого установления, за исключением самого права, которое они вольны толковать в соответствии с его реальным смыслом, будучи не связанными никакими догматами или обязательствами толковать его по-другому.

(4) Если я умру из-за действий доктора или потеряю мои права из-за действий адвоката, это самое худшее, что может выпасть на мою долю; но если я доверяю священнику, который не прав, я, как полагают, буду навечно осужден.

3. Но в-третьих, я отвечу: положим, что эти случаи сходны; тогда никакой выгоды не последует ни для какой группы священников в особенности, не будет также никаких помех разнообразию мнений или какому-либо другому из тех зол, которые, как полагают, влечет за собой свободомыслие. Ибо если эти случаи сходны, то люди могут выбирать своих священников так же, как они выбирают своих адвокатов и врачей. И если это так, то один человек выберет Вильяма Пенна, другой — Даниэля Берджесса (Burgess), третий — д-ра Свифта или д-ра Эттербери (Atterbury) и т. д. А если они могут выбирать священников, придерживающихся различных мнений, почему бы им самим не думать за себя? Ведь люди, думая сами за себя, не могут разойтись во мнениях дальше друг от друга и ненавидеть и преследовать друг друга более настойчиво, чем они станут делать после предоставления им свободы выбирать священников разного типа.

Пятое. Выдвигается возражение, что необходимо навязывать людям определенные воззрения (speculations) (хотя и лживые) для того, чтобы помочь правителю сохранять мир и спокойствие общества, и что поэтому так же разумно обманом навязывать людям мнения для их ж е собственного блага, как в определенных случаях обманывать детей; а следовательно, должно быть нелепым обязывать людей думать о таких вопросах, где ошибка полезна, а истина вредна им. На что я отвечаю. 1.

Что это—нерелигиозное возражение, и именно так оно расценивается Цицероном, когда он выступает в лице Котты89. Он говорит180: «Что ты думаешь о тех людях, которые сказали, что мнение о существовании бессмертных богов было изобретено мудрыми людьми для общественного блага, что те, кто не руководствуется разумом, могут под влиянием религии исполнять свои долг? Разве не уничтожили они всю религию?» 2.

Я могу допустить, что рассуждение, содержащееся в этом возражении, основано на цравильном принципе, а именно что благо общества является правилом, определяющим то, что можно разрешить, и то, что можно ограничить; я могу равным образом допустить, что, если ошибки полезны человеческому обществу, их следует ему навязывать; следовательно, я должен признать правильным вывод о том, что мышление следует ограничить. Но тогда я утверждаю, что это правило применено столь же ложно, сколь противно религии и что как опыт, так и разум показывают, что навязывание воззрений, будь то истинных или ложных, настолько далеко от того, чтобы быть благом, что оно было, есть и должно быть самой большой бедой, которая когда-либо выпадала или может выпасть на долю человечества.

(1) Похоть, алчность, мстительность, честолюбие во все времена в большей или меньшей мере свирепствовали в мире и были источниками великих беспорядков. Однако рвение в навязывании воззрений не только имело те же самые последствия, что и эти аффекты (passions), но и довело людей до такой испорченности, которой в противном случае глаза бы не видели, уши не слышали, воображение человека не представило бы себе. Ибо что в древней или новой истории может сравниться с жестокостью 181 религиозных фанатиков? Что такое многочисленные кровавые бойни, опустошения, убийства во имя религии, в особенности массовые избиения во Франции и Ирландии, а также опустошения и убийства, совершенные испанцами в Вест-Индии90? Что такое изощренная порочность и жестокость нашего английского клира, которому, как говорит нам182 епископ Тейлор, Генрих IV91, «поскольку он узурпировал корону, хотел всеми средствами внушить любовь к себе убийством еретиков, чтобы быть уверенным в поддержке им всех своих замыслов»? Или что такое эта непоколебимая размеренная машина рабства, мерзости и жестокости, трибунал инквизиции? Самые бурные из наших других аффектов успокаиваются со временем, и их вредное воздействие сдерживается здравым смыслом и человеческим благоразумием; и мы имеем в себе некоторые аффекты, такие, как жалость, добродушие и гуманность, которые помогают сохранять терпимое равновесие в человеческой машине. Но религиозное рвение со временем набирает силу, подавляет здравый смысл и благоразумие, нарушает границы естественной гуманности и побеждает все нежные аффекты. Вследствие этого превосходнейший прелат архиепископ Тиллотсон чрезвычайно справедливо замечает183, что «будет трудно определить, какая степень невинности и добродушия или холодности и безразличия к религии необходима для того, чтобы перевесить ярость слепого рвения, поскольку некоторые фанатики были бы отличными людьми, если бы их религия не препятствовала им, если бы догматы и принципы их церкви не извратили и не испортили их природных наклонностей».

(2) Огромные расходы на содержание такого числа людей, которое необходимо для поддержания навязанных обманом суждений (impositions), являются бременем для общества, которое никогда не чувствовалось в каком-либо другом случае. Ибо я полагаю, что будет признано справедливым мое утверждение о том, что доходы, принадлежащие орденам священников, монахов и братьев в папских странах, составляют больший налог на подданных и привели к большей степени бедности, чем то, что когда-либо имело место при любых светских тиранах или завоевателях. Ведь последние удовлетворялись временным грабежом, не затрудняя себя поисками способов того, как сделать людей нищими навсегда. Вследствие этого только расходы по содержанию такого числа духовных лиц составляют величайшее зло для общества, хотя следует предположить, что сами духовные лица предавались самому невинному занятию, которое только можно себе представить, а именно просто ели и пили.

3. В ответ на это возражение я утверждаю, что мир и порядок в человеческом обществе зависят от выполнения того, что предписывают моральные обязанности, или, скорее, заключаются в выполнении этого; если вы навязываете человечеству что-либо такое, что не является нравственным, то рвение, направленное на выполнение этого наставления, должно, разумеется, ослабить рвение людей к следованию моральным обязанностям и, следовательно, наносит ущерб миру и спокойствию общества. (1)

Ибо распространение рвения на другие объекты, кроме нравственности, должно отвлечь часть нашего рвения от соблюдения нравственности. (2)

Поскольку люди никогда не могут быть совершенными в исполнении своего долга, они всегда предпочтут быть пунктуальными в том, что легче всего сделать; и поэтому, если вы навяжете людям какие-либо воззрения, они не преминут проявить свое рвение к ним и оставят несоблюденной соответствующую часть нравственпости. (3)

Ежедневно мы убеждаемся на опыте, что рвение в насильственном навязывании воззрений действительно губительно воздействует на соблюдение нравственности; и каждая религиозная секта предоставляет нам доказательство этого. Ибо разве не очевидно, что если вы серьезно выступаете за догматы своей секты и против догматов всех других сект и в особенности если вы рьяно выступаете за независимую власть священника, его исключительное право проповедовать и его власть проклинать или спасать по собственному усмотрению, — то вам будут настолько потакать в пороке и безнравственности, что вы их скроете, если это возможно, а если уж они откроются, то они будут скрашены самым милосердным истолкованием, какое только можно себе представить. В то же время, если вы выступаете против предопределения в Шотландии93, против пресуществления во Франции 94 или против власти священника в обеих странах, вас представят как самого отъявленного негодяя (хотя и не смогут обвинить вас в каком-нибудь определенном безнравственном поступке) и все ваши невинные или добродетельные поступки будут истолкованы самым немилосердным образом.

Далее, разве улицы города Лондона не полны больше, чем улицы каких бы то ни было других городов, самыми обыкновенными проститутками, которых фактически открыто терпят, несмотря на их безнравственность? И разве мужчины, которые имеют с ними дело, не свободны от всякого наказания и даже почти от порицания? И однако, жалобы на эту открытую безнравственность на улицах, произносимые с кафедры проповедника или публикуемые на страницах печати, весьма немногочисленны, если только они вообще существуют. Но если какой-нибудь человек утверждает, что мирянин может окропить водой лицо ребенка или может публично произнести речь о каком-либо тексте священного писания, [тогда] печать кричит о преступлении, а д-р Сакеверел восклицает с кафедры184, что «английский фанатик, который учреждает мирян-пресвитеров, является самым страшпым чудовищем на земле».

Кроме того, те, кто заиптересовап в том, чтобы увеличить свою секту и сохранить ее единой, знают, что ничто так не способствует ее росту и единению, как терпимость к пороку и безнравственности, простирае- мая до такой степени, насколько это удобно; ибо благодаря этому средству члены секты, конечно, завлекут всех мошенников и порочных людей (и, следовательно, дураков, которые всегда идут за ними) в свою партию. И поэтому всюду, где власть священников достигает высшей точки, они так далеко заходят в поощрении безнравственности, что превращают все церкви в убежища или в места защиты [порока]. Папа Пий V95 выдал эту тайну поддержки церкви, когда, услышав о том, что протестанты серьезно выступают против пре- любодейства и блуда, сказал 185: «Если они не разрешат такого рода развлечения в своей религии, она не сможет существовать сколько-нибудь длительное время». И эта тайна была давно уже успешно использована на практике, ибо Зосима96 рассказывает нам186: «Константин Великий9/, после того как он совершил такие ужасные злодеяния, которые, как сказали ему языческие жрецы, не могут быть искуплены в их религии, получив заверения от одного египтянина (епископа) 187, что нет такого ужасного злодеяния, которое нельзя было бы искупить таинствами христианской религии, принял новое нечестие (так Зосима нечестиво называет христианскую религию) и отбросил религию своих предков». И это обращение в новую веру императора Константина дало повод Юлиану98 так высмеять нашу святую религию188: «Кто развратитель, кто убийца, кто грешен и мерзок, смело иди сюда! Я омою его этой водой, и он станет чистым; если же он опять окажется повинным в тех же преступлениях, я вновь сделаю его чистым, пусть только он ударит себя в грудь и поколотит по голове».

Шестое. Выдвигается возражение, что свободомыслящие сами являются наиболее бесчестными, безнравственными и безрассудными из всех людей.

Это возражение о безнравственности и невежестве выдвигается всеми сектами друг против друга и служит для того, чтобы удерживать от распада различные существующие стада и паствы и натравливать их друг на друга. И хотя в действительности члены всех сект очень похожи друг на друга в том, что касается рассудка (sense) там, где в равной мере распространена просвещенность, и всюду одинаковы в том, что касается их жизни и общения (что совершенно очевидно для всякого беспристрастного лица), однако люди действительно видят недостатки других в таком мрачном свете, они настолько пристрастны по отношению к самим себе, настолько готовы поверить всему дурному, что говорится о тех, с кем они имеют какое-либо различие во мнении, и поверить всему хорошему о тех, мнение которых совпадает с их собственным, настолько склонны дать дурное истолкование любым действиям первых и хорошее — любым действиям последних, что ничто, кроме самого близкого общения, которое только можно себе представить, не может заставить людей, руководимых одними священниками, подумать, что они в том, что касается ума и морали, похожи на тех, кто управляется другими священниками. Но это возражение в том виде, как оно выдвигается против свободомыслящих, устраняется ими все еще с большими трудностями; ибо те, у кого есть досуг, прилежание, способность и мужество думать свободно, настолько малочисленны по сравнению со всеми другими сектами, что они по необходимости имеют меньше возможностей путем бесед в обществе устранять нелюбовь к себе, столь рано зароненную в умы людей и столь тщательно поддерживаемую. Однако я думаю, что на это возражение можно гораздо легче ответить на бумаге и показать, что оно безо всякого основания настойчиво выдвигается против свободомыслящих, больше чем против какого бы то ни было другого типа людей. Поэтому в ответ на него я замечу следующее.

1. Люди, которые пользуются своим умом, должны иметь больше здравого смысла (sense), чем те, кто им не пользуется; и это я считаю самоочевидным. А что касается второй части возражения, то я утверждаю, что свободомыслящие, как таковые, должны всюду быть самыми добродетельными лицами. (1)

Ибо если какой-либо человек осмеливается думать сам и вследствие этого отходит от мнений (sentiments) того человеческого стада, среди которого он живет, то он, без сомнения, навлекает на себя всю злобу священника и всех тех, кто в священника верит или надеется разбогатеть, притворяясь, что верит в него (таких, конечно, должно быть 999 из тысячи); и к этому человеку нет никакого доверия, кроме того, которое его добродетель вопреки всем его врагам необходимо обеспечивает ему. В то же время любой распутник уверен в доверии, поощрении и поддержке любой секты или партии, хотя у него нет никакого другого качества, которое могло бы служить рекомендацией, кроме самого худшего из всех пороков — слепой фанатической приверженности к своей секте или партии. Вследствие этого свободомыслящий в нашем мире ради самого себя обязан быть добродетельным и честным; а фанатик не связан таким обязательством, кроме того, он испытывает искушение стать мошенником, поскольку столь многие слабые люди всех партий готовы довериться ему только из-за его фанатизма. (2)

Ибо тот, кто занимается каким-либо делом, а особенно свободомыслием (которое требует большого усердия и приложения ума), должен в силу этой привычки изгнать все те порочные склонности и аффекты, которые отвлекают каждого человека от нормальной деятельности и овладевают им. (3)

Ибо только благодаря усердному размышлению люди могут охватить своим умом человеческую жизнь в ее полном объеме и тем самым показать самим себе, что страдания и несчастья сопутствуют проявлению порока, а удовольствие и счастье — проявлению добродетели в этой жизни и что для того, чтобы жить в свое удовольствие, они должны жить добродетельно 189. «Ибо, кто живет в свое удовольствие, — говорит Цицерон, — как не тот, кто находит удовольствие в выполнении своего долга, и кто хорошо обдумал и устроил свой образ жизни, и кто повинуется законам не из страха, а соблюдает и уважает их потому, что считает, что это самое лучшее, что он может сделать?» В то время как из опыта мы видим, что большинство людей, не обдумав всей сложности человеческой жизни, неправильно понимают свое собственное счастье и полагают, что оно все заключается в удовлетворении повседневных аффектов и склонностей. И в соответствии с этим даже их вера в будущее счастье или страдание очень мало подвигает их к тому, чтобы стать добродетельными, пока они находятся под влиянием этой ошибки. Таким образом, все недумающие люди порочны, если только на их пути не встает какой-либо природный недостаток либо препятствие или если они не нравственны в силу доброты их природного нрава. Цицерон восхитительно описывает последствия этого неправильного суждения о власти нравственности. Он говорит190: «Кто считает, что счастье состоит в чем-либо, помимо добродетели, и судит о счастье исходя из своего нынешнего интереса и преимуществ, а не из правил честности или того, что хорошо в целом, тот, если он будет последовательным и его не увлекут собственные добрые природные склонности, не может быть между тем ни дружелюбным, ни справедливым, ни великодушным. Поистине, тот, кто считает боль величайшим злом, никогда не может быть мужественным; тот, кто считает вкушение удовольствий величайшим благом, никогда не может быть умеренным в этом».

2. Я отвечаю, что хотя вряд ли когда-либо существовала такая страна, где было бы так мало священников, где им было бы оказываемо так мало доверия или где суеверие было бы на таком низком уровне, что это не навлекало бы некоторых неудобств на людей за свободомыслие, и вследствие этого многие свободомыс- лящие либо соглашались с господствующим в их стране суеверием, либо спокойно допускали, чтобы оно продолжало существовать, предвидя, как мало хорошего можно внушить такому плутоватому и невежественному созданию, как человек, и сколько вреда можно было ожидать от него, — однако все те, кто во все времена больше всего отличался своим умом и добродетелью, были свободомыслящими 10°.

(1) Сократ, самый превосходный человек, который когда-либо появлялся в языческом мире, добродетели и мудрости которого воздали должное все века, был величайшим свободным мыслителем. Он не только не верил в богов своей страны и в распространенные тогда вероучения относительно этих богов, а также выражал свое недовольство, когда слышал, как люди приписывали191 раскаяние, гнев и другие аффекты богам, говорили о войнах и битвах на небесах, о том, что боги приживали детей со смертными женщинами, и рассказывали тому подобные невероятные и богохульные истории, — но достиг правильного понятия о природе и атрибутах бога, в точности соответствующего тому, которое мы получили путем божественного откровения, и стал истинным христианином 101 (если допустить, что отцы — основатели раннехристианской церкви понимали, что такое истинное христианство). Ибо Юстии-мученик говорит нам, что 192 «Христос, первый рожденный от бога, есть не что иное, как Разум, которым может пользоваться все человечество; и те, кто живет разумом, хотя они считаются атеистами и не поклоняются никаким богам, являются христианами; таков был Сократ и ему подобные». Аналогичным образом Эразм [Роттердамский] в своих «Беседах», сравнивая Сократа со всем христианским миром, вместе взятым, в отношении христианства отдает предпочтение Сократу. Он говорит193: «Ничто не было бы более приличествующим христианину, чем то, что сказал Сократ Критону незадолго перед тем, как выпить смертоносный напиток: «Одобрит ли бог деяния моей жизни, не знаю; я искренно стремился делать все, что в моих силах, чтобы угодить ему, и надеюсь только, что он оценит мои стремления». Это замечательная мысль для человека, который не знал Христа и священного писания. И когда я читаю о нем такое, я едва могу удержаться, чтобы не воскликнуть: святой Сократ, молись за нас! Но как трусливо умирали некоторые христиане, которых мне довелось паблюдать! Некоторые из них надеются на то, на что не следует надеяться; другие испускают последнее дыхание в отчаянии из-за своей собственной безнравственности и тех сомнений, которыми благодаря стараниям их невежественных священников наполнены их головы. И не удивительно, что таким образом умирают именно те, кто потратил всю свою жизнь только на споры об обрядах и на отправление обрядов и т. д.»

Нельзя полагать, что Сократ делал понятия, или воззрения, или таинства какими-либо частями своей религии, когда он доказывал*, что «все люди, которые создают себе лишние хлопоты, задаваясь вопросом, а что же происходит на небесах, являются глупцами, и спрашивал таких исследователей, достигли ли они совершенства в знании человеческих дел, если они исследуют дела небесные, или же не сочли ли они себя мудрецами потому, что пренебрегали тем, что их касалось, для того, чтобы заняться тем, что было выше их понимания».

И последнее. Еще одно свидетельство свободомыслия Сократа: он разделил судьбу всех свободомыслящих людей, его опорочили при жизни как атеиста (хотя бог Аполлон через своего оракула назвал его самым мудрым человеком на земле), и в конечном итоге он понес такое наказание за свободомыслие, [наказание], которое мошенничество и глупость, когда они достигают должного развития и хорошо сотрудничают друг с другом, всегда готовы навлечь на тех, у кого есть честность и мужество попытаться подражать ему.

(2) Платон, зная о судьбе Сократа, был более расчетлив в своих беседах и никогда не выступал открыто против богов и религии своей страны; однако он был не меньшим вольнодумцем и в мыслях достиг понятий, настолько противоположных тем, которые были признаны или известны в Греции, что некоторые христиане полагали, что он был вдохновлен свыше, а другие — что он читал книги Ветхого завета. В его писаниях так много мест, согласных с истинами Еваигелия, что 194 Цельс 104, великий противник христианства, обвиняет самого нашего благословенного господа в том, что он заимствовал свое учение у Платона. Ориген же действительно очень хорошо защищает нашего благословенного господа от обвинения Цельса, говоря 195, что «Цельс заслуживает того, чтобы над ним смеялись, когда он утверждает, что Иисус читал Платона». «Иисус, — говорит он, — был рожден и воспитан среди евреев и не только не был обучен греческой грамоте, но и не знал даже еврейской, как свидетельствует писание». Но он настолько далек от отрицания совпадения платонизма и христианства, что значительная часть его книги против Цельса сводится к показу соответствия между ними. Подобным же образом Амелий, языческий платоник, который подвизался в третьем веке, прочитав первые стихи евангелия от Иоанна, воскликнул196: «Клянусь Юпитером, этот варвар того же мнения, что и наш учитель Платон!» Более того, значительное соответствие между платонизмом и христианством105 заставило многих платоников стать христианами, а многих ранних христиан — платониками; оно было причиной того, что некоторые понятия Платона стали основополагающими догматами христианской веры; оно дало основание ревностным христианам подделать несколько трудов, которые якобы подписаны Платоном, но более соответствовали истинам их святой религии (как, например197, тринадцатое письмо Дионисию, опубликованное среди его работ), с помощью которых и других подделок подобного же рода они с огромным успехом обращали в христианскую веру языческий мир. (3)

Аристотель, которому папская церковь в течение многих столетий была обязана 198 догматами веры не меньше, чем раннехристианская церковь Платону 106, в течение жизни своего ученика и покровителя Александра Великого излагал своим ученикам то, что явилось результатом его свободомыслия; но после смерти Александра жрец Эвримедон обвинил его в нечестии за 199 введение некоторых философских утверждений, противоречащих религии афинян. И он был вынужден тайно скрыться из Афин, откуда он пошел в Кальцис, указав своим друзьям следующую причину этого200: «Он покинул Афины, с тем чтобы ие дать афинянам возможности снова совершить такой же злобный поступок, который оии совершили в отношении Сократа, дабы они не были виновны в двойном преступлении против философии». (4) Эпикур во все времена выделялся как великий свободомыслящий и в не меньшей степени добродетельный человек среди ученых; в этом последнем качестве он, по-видимому, превзошел всех других философов. Ибо он прославился не только своей201 почтительностью к родителям, добротой к братьям, мягкостью к слугам, гуманностью ко всем, любовью к родине, цело- мудрием, воздержанием от употребления спиртных напитков и умеренностью, но и топ самой превосходной из всех добродетелью, в которой заключается самое большое наслаждение человеческой жизни и на которую не способен плохой человек, а именно дружбой. Он сам обладал этим благородным качеством в таком совершенстве и так усердно воспитывал его в своих последователях, что преемственность в его школе сохранялась в течение многих столетий после того, как прекратилась преемственность школ всех других философов, и притом без тех раздоров и расколов, которые имели место у них в большей или меньшей степени и способствовали их более раннему исчезновению. Цицерон, хотя он и был великим противником его философских суждений и, укрывшись образом Котты 202, полностью опрокинул его «систему случая», дает ему следующую благородную характеристику 203: «Эпикур объявляет, что ои убежден в следующем: из всего того, что мудрость может обеспечить для счастливой жизни, дружба является самым благородным, самым всеобъемлющим и утонченным удовольствием. И ои не только утверждал это в своих писапиях, по и дал тому практическое доказательство в своей жизни и беседах. Насколько велика эта похвала, видно из тех редких примеров дружбы, которых мифология древних, как ни обширна и ни разнообразна она, едва ли даст нам более трех со времени Тезея и до Ореста. Но какое многочисленное, какое гармоническое общество друзей сумел собрать Эпикур в своем собственном маленьком жилище! И эпикурейцы поступают так до сего дня».

Но нам, христианам, следует относиться к Эпикуру в связи с этой его добродетелью — дружбой — с еще большим благоговением, чем Цицерон. Ведь даже наша сама святая религия нигде особо не требует от нас этой добродетели, ибо, как совершенно справедливо замечает епископ Тейлор в своем «Трактате о дружбе» 204, «слово «дружба» в том смысле, как мы обычно понимаем его, почти совсем не упоминается в Новом завете и наша религия его не замечает. Вы полагаете, что это странно, но прежде, чем у вас в связи с этим возникнет [какой-то] аффект или удивление, продолжайте читать. Упоминается дружба с миром (world) и говорится, что она является враждой с богом; но само слово больше нигде не встречается, и безуспешно искать его во всем Новом завете. В нем часто говорится о «друзьях», но под «друзьями» подразумеваются наши знакомые или родственники, имеющие отношение к нашему семейству, или нашему состоянию, или нашеіі секте; в этом есть что-то от общества или что-то от доброты, нежность обращения и любезность, отношение, завязавшееся при помощи подарка ИЛИ но долгу, через услуги и подчинение; и я думаю, что у меня есть основание быть уверенным в том, что слово «друг» не употребляется ни в каком другом смысле ни в Евангелии, ни в Посланиях, ни в Деяниях апостолов».

(5) Плутарх — самый известный писатель из всех древних. Его работы переведены па все современные языки, и вследствие этого его ученость и добродетель выставлены перед глазами всех, кто читает какие-либо книги. И хотя он был языческим жрецом, он все же сохранил свой ум свободным и не был введен в заблуждение суеверия выгодой своей профессии, а также не настолько глубоко был втянут в свое ремесло, чтобы скрывать свое мнение о вреде суеверия. В «Трактате о суеверии» 205 оп говорит: «Атеизм приводит людей к беззаботности и безразличию характера, ибо цель тех, кто отрицает бога, состоит в том, чтобы освободиться от страха перед ним. Но суеверие (под которым греки понимали206 страх перед богом и которое Теофраст110 в своих «Характерах» именно так определяет — А. К.) по своему названию представляется искаженным мнением и выдумкой, вызывающей такие низкие и малодушные предчувствия, которые унижают и коверкают дух человека. Ибо хотя суеверный человек правильно полагает, что существуют божественные силы, но его суждение столь ошибочно, что он думает, будто они суть сердитые и мстительные существа. Атеизм — это ложное суждение, в то время как суеверие — это не только ложное суждение, но и добавленный аффект, а именно страх, который чужд мужеству и разуму и делает нас глупыми, обезумевшими и пассивными. Но из всех видов страха ни один не поражает человека так, как страх религиозный. Моря не боится тот, кто никогда не выходит в море; битвы — тот, кто не бывает в военном лагере; разбойников — тот, кто не покидает своего жилища; злобных доносчиков — тот, кто беден; соперничества — тот, кто ведет частную жизнь; землетрясений — тот, кто живет в Галлии; ударов грома — тот, кто живет в Эфиопии. Но тот, кто боится божественных сил, боится всего — суши, моря, воздуха, неба, тьмы, света, шума, тишины, сна. Даже рабы забывают о своих хозяевах во сне; сон облегчает оковы узников; их воспаленные язвы, мертвящие гангрены и щемящие боли дают им ночью небольшой отдых. Но суеверие не приносит им спокойствия ночью, не позволяет бедной душе даже передохнуть, ободриться или хоть на мгновение забыть свои угрюмые и мрачные мысли о боге. А когда они просыпаются, у них тоже не хватает здравого смысла, чтобы пренебречь всем этим и посмеяться над ним; они нисколько не опасаются, что что-либо из всего того, что привело их в ужас, является реально существующим, но все же боятся пустой тени, которая никогда бы не могла означать для них какое-либо зло, и снова обманывают себя в полдень. Короче говоря, сама мысль о смерти не кладет конец этому напрасному и глупому страху, но переходит эти границы и распространяет страхи за пределы могилы, добавляя к ней представление о вечных несчастьях; и после передышки от прошедших печалей [люди] воображают, что дальше на них обрушатся новые, никогда не скончае- мые несчастья. Я не знаю уж, какие врата ада открываются снизу; огненные реки вместе с стигийскими потоками открываются взору; мрачная тьма оказывается наполненной мертвенно бледными призраками и ужасными фигурами со страшным видом и скорбными стонами, а также судьями, мучителями, ямами и пещерами, полными страданий и горя».

Он высмеивает равным образом публичные формы религиозных обрядов, которые до сих пор таковы, что почти во всех странах выдаются за истинное служение богу. Он говорит в том же «Трактате» 207: «О несчастные эллины, которые привносят в религию эту безобразную манеру корыстной и отвратительной набожности, неприятное унижение и раскаяние, жалкие взгляды и лица, оцепенения, изнеможения, искажения [лиц] и в процессе молитвы скрюченные, напряженные и причиняющие боль положения тела, искаженные лица, умоляющие интонации, назойливые просьбы, гримасы, раболепство и все такое прочее».

(6) Варрон — самый просвещенный из всех римлян, говоря об их теологии, заявил, что 208 «она содержит много небылиц, стоящих ниже достоинства и природы бессмертных существ; такие, например, как небылицы о богах, рожденных и произошедших из голов, бедер и крови других богов». Он также утверждал, что 209 «в религии было много ложных вещей, о которых нельзя было сообщать простому народу, и, напротив, были другие вещи, тоже ложные, но в которые было выгодно заставить их верить». И, открыв это его свободомыслие, св. Августин, который приводит этот отрывок, говорит, что 210 «[Варрон] тем самым полностью раскрывает секрет государственных деятелей п политиков». (7)

Степенный и мудрый Катон 113 — цензор — всегда будет жить в том благородном, доказывающем его свободомыслие изречении, записанном Цицероном, которое показывает, что он понял всю тайну римской религии как религии, установленной законом. Он сказал211: «Я удивляюсь, как наши жрецы могут удерживаться от смеха при встрече друг с другом». (8)

Цицерон, этот непревзойденный философ и благородный патриот, хотя он и был жрецом и консулом и занимал другие общественные должности (которые обычно делают людей более осторожными и менее искренними), оставил величайшее доказательство своего свободомыслия. Он не только исповедовал философию академиков, или скептиков, что обязывало его 212 изучать учения всех философов, чтобы видеть, есть ли определенность в какой-либо из их схем, но и написал два трактата: один — «О природе богов» и другой— «О гадании», в первом из которых попытался показать слабость всех аргументов стоиков (которые были величайшими теистами древности) относительно жизни богов, а во втором уничтожил всю открытую (revealed) религию греков и римлян, показав обманчивость всех их чудес и слабость других доводов, па которых она якобы была основана. Цицерон также дает нам представление о себе самом, а также о большей части философов (что он был, безусловно, правомочен делать, так как прочел работы всех их и беседовал с самыми выдающимися из тех, кто жил в его время), когда приводит следующее в качестве примера правдоподобного мнения: 213 «Те, кто изучает философию, не верят, что существуют какие-либо боги», т. е. не существовало таких богов, в которых верит народ. И еще в своих «Тускуланских беседах» он во многих местах отрицает всякие грядущие наказания и после упоминания различных 214 понятий философов о природе души делает из них вывод, что «после смерти ничего не может быть». А что касается аргументов Платона в пользу бессмертия души, то он говорит своему собеседнику по диалогу Аттикусу (или, как некоторые полагают, своему слушателю) 215: «Давайте не будем их изобретать и оставим все наши надежды на бессмертие». Аттикус понял эти слова так, что Цицерон отрицает бессмертие души, что видно из следующего его ответа. «Как, — говорит он, — вы разочаровываете меня после того, как возбудили во мне такое ожидание доказательства бессмертия души? Воистину лучше мне ошибиться с Платоном, которого, я знаю, вы глубоко уважаете и которым я восхищаюсь, основываясь на вашем авторитете, чем быть правым с другими» 216.

И здесь, поскольку работы Цицерона так часто используются против свободомыслия и цитируются, как таковые, как с кафедры священника, так и на страницах печати, а его пример приводится для убеждения свободомыслящих, может быть, было бы не совсем неуместно лишить врагов свободомыслия возможности опираться на авторитет Цицерона, раскрыв в двух словах распространенный в обществе обман, которому положили начало некоторые ученые люди (либо из-за недостатка проницательности, либо из-за недостатка честности) и который поддержали люди менее ученые из уважения к авторитету первых.

Философские работы Цицерона большей частью написаны в форме диалога, в котором представлены фи- лософы разных сект, отстаивающие различные точки зрения. Так, в трех книгах «О природе богов» содержатся диалоги между эпикурейцем, стоиком и академиком; а его две книги «О гадании» представляют собой диалог между его братом Квинтом, который олицетворяет стоика, и им самим. И вот современные священники, когда они встречают какой-либо отрывок, благоприятный для суеверия, который Цицерон вкладывает в уста стоика, или какой-либо фальшивый аргумент, который он заставляет использовать эпикурейца и который они посчитали нужным освятить (такой, например, как аргументы эпикурейцев, выводимые из врожденных идей и из всеобщего согласия человечества в пользу существования богов в том смысле, как понимал это Эпикур, т. е. богов в человеческом образе, которые не заботились о мире и человеческих делах), настаивают на нем как на принадлежащем самому I (Цицерону и хотят заставить читателя поверить, что Цицерон считал его окончательным. В то время как сам 1 |,ицерон настолько далек от одобрения того, что он заставляет говорить стоика и эпикурейца, что в своем рассуждении «О природе богов» предпринимает попытку опровергнуть все их аргументы, выступая там под видом философа-академика (принадлежность к секте которых он всюду открыто признает), а в своем рассуждении «О гадании» опрокидывает все аргументы стоиков в пользу суеверия, открыто выступая под своим именем. Так что с Цицероном поступают несправедливо, когда представляют его врагом свободомыслия, подобно тому как несправедливо поступили бы с самими священниками, если бы кто-либо приводил в качестве их мнений то, что они заставляют говорить деистов, скептиков и социииан в тех диалогах, которые сочиняют протих этих сект.

Правильный способ узнать мнение Цицерона состоит в том, чтобы увидеть, что говорит он сам от своего имени или когда он выступает как академик; так же как правильный способ узнать, каких мнений придерживаются наши богословы в своих диалогах, заключается в том, чтобы посмотреть, что они заставляют сказать ортодоксального собеседника в диалоге. И если читатели Цицерона последуют этому правилу здравого смысла при попытке понять его, то они обнаружат в нем вольнодумца столь же великого, каким он был в качестве философа, оратора, добродетельного человека и патриота. И они никогда не встретят [у него] ни одного отрывка, который хоть в малейшей степени поддерживает суеверие, за исключением тех, которые он откровенно вставляет, чтобы спасти себя от опасности и [обвинения в атеизме] или показать свои ораторские способности на любом аргументе, или применяет в своих речах, чтобы понравиться 217 римской толпе, кото- рая, как и всякая толпа, была чрезвычайно суеверна и не отличалась от нынешнего поколения в Риме, за исключением, может быть, того, что обладала более невинным и менее абсурдным суеверием.

И если произойдет так, что произведения Цицерона будут повсеместно читаться, как они того заслуживают более всех других человеческих писаний, то будет обнаружено, что они не более направлены на служение какой бы то гш было цели священников, чем писания отцов церкви (к которым обычно отсылали мирян, чтобы они нашли там то, чего в них нет) служат целям какой-либо церкви, существующей сейчас на Земле.

(9) Катон Утический получил следующую блестящую характеристику от Веллея Патеркула 218 114: «Он был человеком столь высокой добродетели, что представлял собой воплощение ее, и во всем благодаря своим познаниям был ближе к богам, чем к людям. Он никогда не делал добрых дел для того, чтобы получить известность благодаря им, а делал их потому, что не мог поступать иначе. Он полагал, что разумным может быть только то, что справедливо, и, будучи свободным от всех недостатков людей, держал судьбу в своих руках». А неподражаемый Лукан115 воздвиг благородный памятник не только его мудрости и добродетели, но и его свободомыслию. И я ожидаю вашей благодарности за то, что привожу его в отличном переводе весьма искусного поэта, а также в оригинале. По случаю марша Катона во главе армии через пустыни Африки близ храма Юпитера Аммоиа поэт говорит*:

«Просят

Спутники, чтобы Катон знаменитого в Ливии бога Здесь испытал, достоин ли он своей славы старинной.

Больше других Лабиен убеждал его в голосе бога Дела исход предузнать: «Судьба и дорожное счастье Ныне позволили нам повстречать великого бога, Выслушать божий совет: с таким водителем Сирты Будет легко перейти и военные судьбы предвидеть. Разве найдется ИНОЙ, кому боги открыли бы тайны, Больше бы правды рекли, чем тебе, Катон непорочный? Жизнь постоянно твоя направлялась горним законом, Ты за всевышними шел. Говорить с Юпитером ныне Воля тебе лишь дана: о проклятого Цесаря судьбах Ты вопроси и узнай отчизны грядущую участь; Правом, законом своим паслал<даться ли будут народы, Или погибнут плоды гражданской распри? Наполни Сердце пещаиьем святым: влюбленный в суровую

доблесть,

В чем эта доблесть — узнай и потребуй ее проявленья!» Тот, одержим божеством, которое в сердце скрывает, Так говорит, отвечая ему пророческим словом: «Что мне спросить, Лабиен? Предпочту ли свободный,

с оружьем,

Лучше уж я умереть, чем вйдоть господство тирана? Есть ли различье для нас между краткою жизнью

и долгой?

Или — вредит ли насилье добру? Побеждает ли доблесть Всякие козни судьбы? Желать ли нам славы и чести И не считать, что они от успеха становятся больше? Знаем мы ото давно, и Аммон не уверит нас глубже! Преданы все мы богам, и пусть безмолвствуют храмы, — Мы не творим ничего без воли всевышних; не словом Нас принуждают они: говорит нам творец при рожденьи Все, что дозволено знать. Неужели пустыню избрал ои, Чтобы немногим вещать, в песках этих истину спрятал? Разве не бога приют — земля, и море, и воздух? Небо и доблесть? Зачем всевышних сверх этого ищем? То, что ты видишь вокруг, в чем движешься, — это

Юпитер!

Нет, нрорицанья оставь нерешительным, вечно

трусливым

Перед грядущей судьбой: меня не оракул уверит, Но убедит меня смерть: погибнет и робкий, и смелый! Это Юпитер сказал, — и довольно!» С такими словами, Веру в святыню храня, он жертвенник храма покинул, Без испытанья судьбы Аммона оставив народам. Сам он в руке свой дротик несет; задыхаются люди, Он же — пешком во главе: не приказом, примером их учит Он испыталья терпеть; не сидит, развалившись,

в повозке

Иль на плечах у бойцов; во сне — он умеренный самый, Самый последний в питье; когда, отыскавши источник, Войско к желанной воде теснится, томимое жаждой, — Пьет, соблюдая черед. Но коль добродетели чистой

Громкая слава дана и доблесть рассматривать надо, Только отбросив успех, — то все, что у предков мы

хвалим,

Было лишь даром судьбы. Кто снискал столь славное имя Благоприятной войной или пролитой кровью народов? Я предпочел бы пройти сквозь Ливийские дебри и Сирты Тем триумфальным путем, чем трижды в триумфах

Помпея

На Капитолий взойти или стиснуть горло Югурте. Вот он — отчизны отец, настоящий, о Рим, и достойный Вечных твоих алтарей! Без стыда мог бы им ты

поклясться.

И если ныне иль впредь восстанешь ты, сбросивши иго, Станет он богом твоим!»

(10) В работах Сенеки116, чье отличное сочинение «О морали» можно пайти в руках большинства англичан и чья добродетель и ученость столь широко прославлены, [имеется] много мест, которые показывают, что оп был великим свободомыслящим и в особенности имел благородное понятие о поклонении богам, за что некоторые представители современного духовенства назовут человека, который осмелится так говорить теперь, не только свободомыслящим, но даже атеистом. Он говорит, указывая, как следует поклоняться богам219: «Не будем допускать, чтобы кто-либо зажигал светильники богам по праздникам, потому что они не хотят никакого света, а люди недовольны копотью. Не будем разрешать людям возносить утренние молитвы или сидеть у дверей храмов. Тот поклоняется богу, кто познает его. Запретим людям приносить полотно и гребни Юпитеру и держать зеркало перед Юноной. Бог не нуждается в священниках или слугах. Почему? Потому что он сам служит людям и готов помочь всем п всюду. Ты хочешь, чтобы боги были благосклонны к тебе? Будь добрым человеком. Тот достаточно почитает богов, кто подражает им».

Он говорит также220: «Суеверие — безумное заблуждение. Оно боится тех, кого нужно любить, и вредит тем, кого почитает».

И еще этот религиозный человек, как и его религиозные братья стоики, отрицал бессмертие души221. «Тебе следует думать, — говорит он Марсии, утешая ее после смерти ее сына, — что тот, кто мертв, не испытывает никакого зла. Все то ужасное, что придумано об аде, есть не что иное, как сказка. Мы хорошо знаем, что мертвые не подвластны ни тьме, ни тюрьмам, ни огненным рекам, ни водам забвения, ни каким-либо судам. Поэты по своей воле придумали их и взволновали нас своими напрасными страхами. Смерть кладет конец всем нашим несчастьям. За пределы ее наши беды не выходят. Она возвращает нас к тому же спокойствию, в котором мы находились до своего рождения. Если кто-либо оплакивает тех, кто умер, он должен оплакивать и тех, кто еще не родился».

Эта свобода Сенеки нисколько не уменьшила того справедливого уважения, которое ранние христиане питали к его учености и добродетели; напротив, они полагали, что оказали серьезную услугу христианству, подделав переписку222 между ним и св. Павлом 117. Эти письма приводятся223 св. Иеронимом и224 св. Августином как подлинные; и первый был настолько очарован Сенекой, что включил его в свой 225 «Список святых».

(И) Соломон118 словом божьим объявлен самым мудрым из людей, а некоторые его писания завещаны нам как часть слова божьего; в них я нахожу такие примеры свободомыслия, что если бы он жил в наши дни и писал в прежнем духе, то его бы оклеветали как атеиста, если только он не расположил бы священников в свою пользу, строя церкви.

Он говорит: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем и возвращается ветер на круги своя. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Что было, то и будет; и, что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Все это является изящным описанием вечности мира, мало отличающимся от того, которое дает поэт Мани- лий 119:

Omnia mortali mutantur lege creata,

Nec se cognoscunt terrae vertentibus annis, Exutae variant faciem per saecula gentes.

At manet incolumis mundus, suaque omnia servat, Quae nec longa dies auget, minuitque senectus.

Nec motus puncto currit, cursusve faligat: Idem semper erit, quoniam semper fiut idem. Non alium videre patres, aliumve nepotes

Aspicient. Deus est, qui non mutator in aevum.

И еще Соломон говорит: «Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтобы испытал их бог и чтобы они видели, что они сами по себе животные. Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все суета! Все идет в одно место; все произошло из праха и все возвратится в прах 226. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх и дух животных сходит ли вниз, в землю? Итак, увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими, потому что это — доля его; ибо, кто его приведет посмотреть на то, что будет после него?» В другом месте он выступает против загробной жизни и опровергает распространенный аргумент в ее пользу, выведенный из Cur bonis male, etc. malis bene 120, в следующих словах: «Во дни благополучия пользуйся благом, а в день несчастья размышляй; то и другое сделал бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против него». Наконец, он говорит: «Мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния»; «В могиле нет ни труда, нн размышления, ни знания, ни мудрости» 227.

(12) Пророки122 (которые обладали самой большой ученостью среди [древних] евреев и были воспитаны в университетах, называемых школами пророков, где они учились пророчествовать, и среди других средств, чтобы228 достичь пророческого духа, играли на музыкальных инструментах и пили вино) были великими свободомыслящими и писали с такой большой свободой против установленной религии евреев (на которую народ смотрел как на учреждение самого бога), как будто полагали, что все это было обманом; притом они с большей свободой выступали против своих вдохновленных свыше священников и пророков, чем автор «Прав христианской церкви» против не вдохновленных свыше священников и пророков нашего Израиля.

1. Об установленной религии евреев они высказываются так: «К чему мне множество жертв ваших? — говорит господь. — Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Когда вы приходите являться пред лицо мое, кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы мои? Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие — и празднование!» — «Для чего мне ладан, который идет из Савы, и благовонный тростник из дальней страны? Всесожже- ния ваши неугодны п жертвы ваши неприятны мне». Да, бог говорит прямо: «Ибо отцам вашим я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве». «И попустил им учреждения, — говорит господь, — недобрые и постановления, от которых они не могли быть живы». «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете мне всесоя^жение и хлебное приношение, я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Удали от меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих я ие буду слушать».

2. О священниках и пророках они говорят: «Священник и пророк спотыкаются от крепких напитков, побеждены вином, обезумели от сикеры, в видении ошибаются, в суждении спотыкаются»; «Священники не говорили: где господь? Л учителя закона не знали меня, и пастыри отпали от меня, и пророки пророчествовали во имя Ваала и ходили во след тех, которые не помогают»; «Пророки пророчествуют ложь, и священники господствуют при посредстве их, и народ мой любит это»; «От пророка до священника—все действуют лживо»; «И сказал мне господь: пророки пророчествуют ложное именем моим; я не посылал их, и не давал им повеления, и не говорил им; они возвещают вам видения ложные, и гадания, и пустое, и мечты сердца своего»; «И пророк, и священник — лицемеры»; «И в пророках Самарии я видел безумие; они пророчествовали именем Ваала — и ввели в заблуждение народ мой, Израиля!»; «Но в пророках Иерусалима вижу ужасное: они прелюбодействуют и ходят во лжи, поддерживают руки злодеев, чтобы никто не обращался от своего нечестия, все они предо мной, как Содом, и жители его, как Гоморра»; «От пророков иерусалимских нечестие распространилось на всю землю»; «Так говорит господь Саваоф: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не то, что исходит из уст господних»; «Я не посылал пророков сих, а они сами побежали; я не говорил им, а они пророчествовали»;

«Они моим именем пророчествуют ложь, они пророчествуют обман своего сердца»; «Я — на пророков, говорит господь»; «Не слушайте слов пророков ваших, ибо они пророчествуют вам ложь; а служите царю Вавилонскому»; «Враг и неприятель вошел во врата Иерусалима за грехи лжепророков его, за беззакония священников его, которые среди него проливали кровь праведников»; «Пророчество на пророков»; «Заговор пророков ее среди нее, как лев рыкающий, терзающий добычу; съедают души, обирают имущество и драгоценности и умножают число вдов»; «Онн предсказывают им ложное, говоря: «Так говорит господь бог», тогда как не говорил господь»; «Как разбойники подстерегают человека, так сборище священников убивает на пути в Сихем и совершает мерзости»; «Священники его учат за плату и пророки его предвещают за деньги, а между тем опираются на господа, говоря: «Не среди нас ли господь?»»

Это такие примеры свободомыслия, что если бы кто- либо из англичан говорил так в наши дни, то [его слова] нашли бы себе место в «Процессе» д-ра Сакеверела и в «Представлении нижней палаты собрания духовенства» как доказательства богохульства, нечестивости и атеизма народа.

(13) Вслед за пророками я помещаю Иосифа [Флавия] 124, работа которого является самым древним из оставшихся ныне, не вдохновленным свыше доказательством авторитета канона Ветхого завета. Он был самым ученым и цивилизованным писателем, которого когда-либо имели евреи, и написал «Историю» своей страны, ненамного уступающую по стилю, изложению и проницательности лучшим греческим и римским историям; так что, читая его, я часто сожалел, что у него не было более достойной темы, чем этот неграмотный, варварский и нелепый народ.

Теперь священники допускают, что Иосиф является великим, терпимым и сильно преданным общим мнениям о превосходстве 229 добродетели и доброты че- ловеком, т. е. человеком свободной мысли и поклонником добродетели.

Несколько примеров его свободомыслия не будет неприемлемо для читателя. Он говорит230: «Каин после утомительных скитаний по нескольким странам остановился наконец в Наисе и устроил свое жилище; но он не только не исправился после своего несчастья, а, наоборот, становился все хуже и хуже, предаваясь всякого рода преступлениям и не оказывая никакого уважения обыкновенной справедливости. Он обогатился благодаря грабежу и насилию и избрал в качестве своих сообщников самых распутных чудовшц, наставляя их в таинстве их собственной профессии. Он развратил простоту прежних времен новым изобретением — весами и мерами и заменил наивную простоту того первоначального великодушия и прямоты новыми приемами политики и искусства». — Все это, кажется, прямо предполагает существование людей до Адама.

Он говорит**: «Переход израильтян через Красное море — это то же самое, что случилось с македонянами иод командованием Александра у моря Памфилий- ского», в чем не было ничего чудесного, если поверить самому Александру 231.

Когда он рассказывает о чудесном явлении бога 232 на горе Синай, то добавляет: «Читатель может судить об этом как хочет».

Вместо того чтобы рассказать историю Навуходоносора так, как Даниил, который говорит: «Отлучен он был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва и ногти у него — как у птицы», Иосиф рассказывает эту историю следующим образом 233: «После того как Навуходоносор провел семь лет в уединении и никто не осмелился в течение всего того времени покуситься на его царство, бога убедили восстановить его в отправлении его царской власти».

Я мог бы привести еще много других отрывков подобного характера, но, с тем чтобы не наскучить, приведу только один (из его второй книги против Аппиона в переводе преподобного234 д-ра Уиллеса), и это будет самый замечательный отрывок из всех его работ: «Моисей благодаря своей праведности и благочестию вполне мог заключить, что его наставником был бог, а когда он убедил себя в этом, он с успехом убедил и народ в том же; совершенно так же как греки утверждали, что их законы получены от Аполлона, думали ли они это на самом дело или полагали, что это самый лучший способ заставить народ их признать».

Чтобы объяснить такое свободомыслие Иосифа, священники сами прибегают к помощи столь же свободного решения. Наш преподобный и ученый 235 муж Грегори говорит, что «Иосиф, желая, чтобы его работа была признана и неиудеями, проявил особое тщание для того, чтобы придать своей «Истории» направленность такого рода, чтобы не было предложено ничего невероятного, что не имело бы связи с такими вещами, которые были известны ранее и, возможно, будут известны в будущем».

(14) Ориген (который был первым христианином, обладавшим некоторой общей образованностью, огромные способности которого, по свидетельству одного преподобного 236 богослова, «уничтожили весьма распространенное возражение против христианства, а именно что только глупцы становятся христианами», и на учености и благочестии которого Евсевий основывает всю шестую книгу своей «Истории церкви») был очень большим вольнодумцем; по этой причине он не был объявлен святым в отличие от некоторых других отцов церкви, которые, кажется, заслужили полное право на это звание из-за отсутствия у них учености и их чрезмерного религиозного рвения. Есть еще одно ясное доказательство его свободомыслия, а именно большой спор в христианской церкви, был ли он проклят или нет; спор, который в конце концов был разрешен на пятом 237 Вселенском соборе126, причем на вопрос был дан утвердительный ответ на основании видения святого старца, которому приснилось, что он видел Оригена в аду, а также на основании просьбы тогдашнего императора осудить Оригена и его суждения.

(15) Минуций Феликс127, еще один образованный и ученый отец церкви, оставил нам «Апологию христианской религии», которую один преподобный писатель 238 считает одной из самых лучших после Библии книг, в которой он, как и подобает всем разумным христианам, выступает как человек весьма свободомыслящий.

У него такое благородное представление о христианстве, что он говорит 239: «Либо христиане все были философами, либо все старые философы были христианами».

И на возражение язычников 240, почему у христиан нет ни алтарей, ни церквей, ни публичных молений, ни публичных собраний, он отвечает как истинный современный терпимый (latitudinarian) и свободомыслящий христианин 241: «Какую церковь могу я выстроить для бога, когда целый мир не может вместить его? И если я, всего лишь человек, живу без ограничения, должен ли я ограничить величие бога маленьким домиком? Разве не более приличествует божеству иметь церковь в наших умах и сердцах? Должен ли я приносить жертвы и совершать подношения божеству как раз из тех вещей, которые он создал для моего пользования, как бы отдавая ему обратно те самые подарки, которые он мне сделал? Это было бы неблагодарностью, поскольку все жертвы, которые он требует, это праведность, чистота и искренность. Поэтому тот, кто живет безгрешно, почитает его. Тот, кто делает справедливость, приносит жертву. Тот, кто воздерживается от несправедливости, приносит полное удовлетворение божеству, а тот, кто спасает другого от опасности, приносит самую благородную жертву. Вот наши жертвы, вот наша божественная служба; так что мы почитаем самого честного из нас человека самым религиозным».

Так как Минуцнй Феликс считал, что алтарь и жертва не являются составной частью природы христианского богослужения, и вследствие этого не считал существование особого класса священников ни важным, ни необходимым, то он нарисовал очень яркими красками вред такого особого класса и показал, как счастлив был мир, когда этого класса вообще не было. Он говорит 242: «Где больше происходит тайных свиданий, больше сговариваются о сводничестве и прелюбодеянии, чем в их церквах и у алтарей с помощью священников? И в посвященных богу домах ненасытная похоть буйствует больше, чем в публичных притонах разврата. У ассирийцев, мидийцев, персов, греков и египтян были процветающие империи без каких- либо орденов священников и до их возникновения в мире».

Наконец, Минуций Феликс хорошо понял как слабую, так и мошенническую сторону человеческой при- роды. Он говорил243: «Мы узнаем небылицы и нелепости от наших невежественных предков, и, что еще более нетерпимо, мы применяем свои знания и открытия для того, чтобы придать им какой-нибудь смысл».

(16) Синезий 128, знаменитый африканский епископ V века и великий философ, обладал, как и Ориген и Минуцпй Феликс, слишком большой ученостью и слишком малым религиозным рвением, чтобы получить название святого, и был настолько откровенен, что принял сан епископа только на следующих условиях свободомыслия, которые он сам изложил 244. «Поколебать то догматы, — сказал он, — которые существуют, трудно или, скорее, невозможно. А вы знаете, что философия несовместима с признанными мнениями. Я не могу признать, что душа возникла позднее тела. Я не скажу, что Вселенная и ее части погибнут вместе. Общепринятая история о воскресении из мертвых содержит в себе нечто священное и неподходящее для разглашения, и я далек от признания общепринятых мнений относительно этого. Действительно, философский ум, хотя он и подходящий судья истинности, уступает необходимости надевать маску. Ибо истина для простого народа то же, что свет для зрения. И так как зрение не может безболезненно наслаждаться неумеренным светом и темнота лучше для слабых глаз, то я утверждаю, что маска более полезна для непросвещенных п истина вредит тем, кто не может исследовать доказательства. Поэтому, если установленные среди нас законы посвящения в сан епископа позволяют это, я могу согласиться принять посвящение при том условии, что у меня сохраняется свобода заниматься дома философией, а публично говорить нечто непостижимое для парода, не проповедуя ему ничего досконально и не разубеждая его ни в чем, а позволяя ему сохранять его предвзятые мнения. Но если эти законы предполагают, что епископ должен быть под- вержен их действию и придерживаться тех же мнений, что и простой народ, то я не могу избежать открытого саморазоблачения. Ибо какое отношение имеет философия к простому народу? Истина божественного должна сохраняться непостижимой. Но на народ нужно оказывать влияние по-другому. Снова и снова я буду утверждать, что я думаю, что мудрый человек, если у него нет острой необходимости поступать по-другому, должен позволить другим оставаться с их собственными мыслями и в то же время сохранить свои собственные. Но если вы сделаете меня епископом, я не буду подделываться под чужие мнения. И в этом я призываю бога и человека в свидетели». И его назначили епископом Кирены на этих условиях свободомыслия.

Но я не должен скрыть от вас того, что те, кто его избирал, знали могущественную силу сана епископа в обращении в христианство и поэтому не сомневались в его долженствующей вскоре воспоследовать (speedy) ортодоксальности; и 245 он их не обманул, но был вскоре просвещен в вопросе о воскресении из мертвых. Ибо, когда246 Евагрий, языческий философ и старый друг Синезия, пришел навестить его по случаю его назначения, Синезий приложил огромные усилия, чтобы обратить Евагрия в христианство; и так постарался, что философ объявил, что убедился в истинности христианской религии, и в особенности в воскресении из мертвых. И следующее событие записано в «Истории церкви» как свидетельство искренности их обоих, а также несомненное доказательство самого воскресения из мертвых. Философ, получив крещение, пришел к Си- незию, дал ему некую сумму детгег для раздачи бедным и попросил у него собственноручную долговую расписку, в которой Синезий обязуется выплатить ему эту сумму на том свете. Синезий со спокойной совестью дал ему такую расписку. Философ хранил эту расписку и незадолго до своей смерти приказал своим детям положить ее вместе с ним в гроб. Три дня спустя после своей смерти он явился Синезию и пожелал, чтобы тот пошел к его могиле и взял расписку, которую он ранее выдал- философу, потому что тот получил свои деньги, и заверил Синезия, что он найдет его собственноручную расписку в их получении внизу на записке Синезия. Синезий, который не знал, что дети Евагрия положили его расписку в гроб своего отца, послал за ними и, узнав истину в этом деле и ознакомив их с тем, что произошло, вместе с клиром и правителями Кирены пошел к могиле, открыл гроб и нашел свою долговую расписку с собственноручной распиской Евагрия в получении денег на ней. И в качестве доказательства всего этого расписки Синезия и Евагрия сохранились в ризнице епископальной церкви в Кирене.

(17) Милорд Бэкон проявил себя великим вольнодумцем не только в том, что отбросил старую и ввел новую философию, но и в нескольких отрывках из своих работ, прямо относящихся к религии, он полностью объяснил секрет суеверия, сказав *: «Природа вложила в каждое живое существо своего рода заботу и страх для того, чтобы сохранить его жизнь и само это существо, остерегаться несчастий, которые могут выпасть на его долю, и сопротивляться им. И все же эта природа не знает, как держаться [золотой] середины; она всегда примешивает напрасные и пустые страхи, так что все существа (если бы можно было увидеть их изнутри) полны панических страхов. И прежде всего таковы люди, в особенности невежественные, которые отягощены суеверием (а это есть не что иное, как панический страх) и беспокойно мечутся, особенно во времена трудностей, опасностей и

* «Natura rerum omnibus viventibus indidit metum et for- midinem, vitae atque essentiae suae consorvatricem, ac mala ingruentia vitantem et depellentem. Verumtamen eadem natura modum tenere nescia est, sed timoribus salutaribus semper vanos et inanes admiscet; adeo ut (si intus conspici darentur) omnia Panicis Terroribus plenissima sint: praesertim humana, et maxime omnium apud vulgum, qui superstitione (quae vere nihil aliud est nisi Panicus Terror) in immensum laborat et agitatur, praecipue temporibus duris, et trepidis, et adversis». «Augm Scient.» 1. 2, c. 1312\ невзгод». И он хвалит следующее изречение Эпикура как пророческое: «Мудрые люди богохульствуют не тогда, когда они отрицают богов, признаваемых простонародьем, а когда они думают, что боги таковы, какими верит в них простонародье» 247.

Он равным образом показывает свое скептическое отношение к тем фактам, на которых основано большинство суеверий в мире, когда говорит248: «Что каким-либо образом имеет хоть малейшее отношение к религии, в особенности должно быть подвержено сомнению, как, например, странные истории и чудеса, записанные Ливием 130».

Наконец, он ясно видел зло суеверия, когда предпочел ему атеизм в своем сочинении на эту тему.

(18) Томас Гоббс из Мальмсбери, несмотря на некоторые ложные мнения и политические убеждения сторонника высокой церкви, являет собой великий пример учености, добродетели и свободомыслия 131. Милорд Кларендон 132 говорит249: «Его «Левиафан» содержит в себе хорошие знания всякого рода, изящно извлеченные и очень остроумно и искусно переработанные весьма похвальным образом в очень энергичном и приятном стиле»; «Среди превосходнейших качеств, способностей и талантов, которыми во множестве одарен г-н Гоббс, его порядок изложения и метод, его ясные выражения, его концепции, изложенные вескими, надлежащими и значительными словами, весьма замечательны и заслуживают похвалы»; «Вся его книга раскрывает главную способность — делать трудное легким для понимания». А что касается его добродетели, то милорд [Кларендон] говорит, что «он является одним из самых старых его знакомых, о котором он всегда был очень высокого мнения как о человеке, который кроме своих выдающихся способностей к учености и познанию всегда считался человеком честным, жизнь которого была свободна от неприличных поступков». (19) Следующим примером, который я приведу вам, будет архиепископ Тиллотсон134, которого все свободомыслящие англичане признают своим главой и которого даже враги свободомыслия допустят в качестве подходящего примера моего доказательства. Его ученость и здравый смысл не оспариваются никем. А что касается его добродетельности и свдбодомыслия, то я обращаюсь к д-ру Хайксу, который говорит250, что «он заставил некоторых стать атеистами и высмеивать институт священников и религию», и отмечает его как самого отъявленного (gravest) атеиста, «который когда-либо существовал». Здесь под «пособником атеизма и презрения к сану священника», равно как и под «атеистом», следует понимать (принимая во внимание, чей это язык и к кому он применяется) человека, который не принимал на веру суждения даже самого авторитетного человека и не поощрял других делать это, т. е. свободомыслящего, а под «отъявленным» следует понимать человека добродетельного и наделенного высокими моральными качествами. Но его работы являются самым благородным свидетельством. Хотя они и состоят главным образом из 251 проповедей, но их цель — содействие распространению истинной религии или добродетели (в проявлении которой заключаются мир и счастье общества) и свободомыслия; и в них он намного превзошел то представление о ценности проповеди, которое он обычно выдвигал, часто повторяя слова одного остроумного человека: «Та проповедь хороша, которая не приносит вреда».

Какое очаровательное представление дает он нам о божестве! Одного этого достаточно без каких-либо дальнейших доводов, чтобы заставить атеиста пожелать, чтобы было божество, и, заставив замолчать его предрассудки, склонить его к убеждению 252. «Если бы только люди, — говорит он, — приняли во внимание истинное понятие о боге, он явился бы столь прекрасным и столь полным доброты и всех желаемых совершенств существом, что даже те лица, у которых такие неправильные понятия, что они не верят в существование бога, все же не могли бы удержаться от того, чтобы не пожелать от всего сердца, чтобы бог был. Ибо разве действительно не желает каждый человек, чтобы было такое существо, которое проявляет особую заботу о каждом из нас, любит нас и находит удовольствие, делая нам добро, которое понимает все наши нужды, способно и желает принести нам облегчение в нашем самом бедственном положении, когда ничто другое этого сделать не может? Разве не в интересах всех людей, чтобы был такой правитель мира, который действительно создает наше счастье и не упускает ничего, что необходимо для нас, который управляет нами для нашей же пользы, не требует от нас ничего, кроме того, что направлено на благо нас самих, и который, однако, бесконечно вознаградит нас за совершение того, что лучше всего для нас самих? И мы имеем основание верить, что бог именно такое существо, если он вообще есть».

Какую христианскую религию и насколько отличную от той, которую исповедуют лжезаконодатели вероучений, обрядов и особых форм церковного правления, излагает он перед нами? 253 «Все обязанности христиан- ской религии в отношении бога, — говорит он, — суть только те, которые подсказывает людям природный свет, за исключением двух таинств и вознесения молитв богу во имя и через посредство Христа». И даже эти вещи (которые не налагают на нас никакого обязательства, но являются, как таковые, прямыми ясными заповедями бога), как он справедливо замечает, менее важны, чем те части религии, которые по самой своей природе направлены на счастье человеческого общества 254. «Ибо, — говорит он, — я считаю себя обязанным поступать просто и быть настолько правдивым по отношению к матерям, что говорю им, что растить детей — их естественный долг; и раз это так, то он является более необходимой обязанностью, чем любое установленное правило божественной (revealed) религии». И так как он прямо видел, что255 «все секты обычно больше всего горячатся и приходят в ярость из-за тех вещей, которые для этого дают менее всего оснований», то в тех случаях, когда божественная религия сопровождалась горячностью и яростью, он не колебался заявлять: «Было бы лучше, чтобы не было никакой божественной религии и чтобы человеческой природе самой было предоставлено поведение ее собственных принципов и склонностей, которые гораздо более умеренны и милосердны, гораздо более содействуют миру и счастью человеческого общества, чем находиться под влиянием религии, которая внушает людям такую дикую ярость».

Затем «в толковании того, что открыл бог, — говорит он, — мы должны руководствоваться нашими естественными понятиями, и чуда недостаточно, чтобы верить пророку, который учит чему-либо противоречащему нашим естественным понятиям».

Что касается собраний священников в их советах, епархиях, вселенских соборах, синодах и пресвитериях, то его враги отмечают следующее его Bon Mot135256: «Я не знаю, чтобы что-либо хорошее вышло когда-либо из собраний священников». Но его собственные слова относительно второго Вселенского собора в Никее 136 более полно показывают его суждение об авторитете таких органов257: «Если бы Вселенский собор атеистов собрался с целью поносить религию, нелепо высказываясь относительно нее, то они не могли бы более верно достичь своей цели». Но ничто не может превзойти свободу, мужество и честность того, что он сказал в другом месте258: «Если бы можно было предположить, что все великие математики всех времен, Архимед, и Эвклид, и Аполлоний, и Диофант и т. д., собрались на Вселенский собор, объявили там самым торжественным образом и заверили своими собственноручными подписями и печатями, что дважды два — не четыре, а пять, то это ни в малейшей степени не заставило бы его разделить их мнение».

Наконец, он не только утверждает наше право думать свободно, но выражает свое удивление по поводу нашей глупости в связи ю тем, что мы позволяем сомневаться в этом. Он говорит259: «Наш самый лучший разум недолговечен и несовершенен; но, поскольку он не может быть лучше, мы должны пользоваться им таким, как он есть, и притом наилучшим образом». И он часто удивлялся тому, что «люди могут терпеливо переносить своих учителей и наставников, выступающих против разума; мало того, они за это платят им еще большей покорностью и поклонением. Можно было бы подумать, что это довольно странный способ завоевания авторитета в умах людей; но некоторые умелые и хитроумные люди обнаружили на опыте, что это очень хороший способ отрекомендоваться невежественным людям, так же как няньки обычно внушают детям любовь к себе беспрестанным шумом и бессмыслицей».

Я не могу лучше заключить свой рассказ о свободомыслящих, чем описав этого замечательного человека;

ибо ии один свободомыслящий человек не поколеблется разделить с нихМ упреки в атеизме, вольнодумстве или каких-либо других необоснованных или освященных клеветнических выпадах и не будет озабочен тем, какова его репутация среди кого бы то ни было, за исключением только тех, кто обладает такой степенью понимания и нравственности, чтобы ценить человека, работы которого так ясно направлены на улучшение тех вещей, в которых лишь и заключается совершенство человека. Я мог бы подобным же образом привести в качестве примера еще Эразма Роттердамского, отца Павла, Йозефа Скалигера, Картезия, Гассенди, Гро- ция, Хукера (Hooker), Чиллингворта, лорда Фаль- кленда (Falkland), лорда Герберта из Чербери, Сел- дена, Гейлса (Hales), Мильтона, Уилкинса, Маршэма, Спенсера, Ушчкота (Whitclicot), Кедворта, Мора, сэра У. Темпля и Локка, но я боюсь, что уже утомил вас, и, кроме того, все они уже хорошо известны своей проницательностью, добродетельностью и свободомыслием тем, кто занимается чтением лучших современных авторов, и даже другим — своей славой. Я добавлю только, что считаю трудной и даже совсем невозможной задачей назвать человека, известного своим умом и добродетелью и оставившего нам что-то такое, на основании чего мы можем судить о нем, который не дал бы нам каких-либо доказательств своего свободомыслия, отходя от общепринятых мнений (как и должен поступать в действительности каждый разумный человек, который вообще размышляет, если только не предположить такую ситуацию, когда мнения распространяются на основе простой случайности, без всякого отношения к разуму, так что разум и случайность приводят к одному и тому же результату); также я считаю невозможным назвать врага свободомыслия, как бы величествен или прославлен он нп был, который не был бы или слабоумным и фанатичным, или виновным в самых дьявольских пороках, злобе, тщеславии, бесчеловечности, или не останавливался ни перед какими средствами (хотя бы они были самыми аморальными), которые, как он полагал, направлены на славу божью и благо церкви, или не оставил нам каких-либо следов своего глубокого невежества и жестокости.

Итак, сэр, я попытался исполнить ваши требования и даю вам полную свободу использовать так, как вы считаете нужным, все, что я здесь написал, с одной лишь оговоркой, что если вы будете такого хорошего мнения об этой работе, что захотите ее напечатать, то вы скроете свое имя и выпустите ее в свет без открытого выражения вашего одобрения, которое делает ей честь. Ибо я полагаю достаточной добродетелью пытаться делать добро только в таких рамках, чтобы вы не нанесли себе вреда.

Остаюсь Ваш и т. п.

<< | >>
Источник: Мееровский Б.В.. Английские материалисты XVIII в/ ТО М 2. 1967

Еще по теме РАЗДЕЛ III:

  1. Раздел III.
  2. РАЗДЕЛ III.
  3. Раздел III
  4. РАЗДЕЛ III
  5. Раздел III
  6. Раздел III
  7. Раздел III
  8. Раздел III
  9. Раздел III
  10. Раздел III
  11. Раздел III
  12. Раздел III
  13. РАЗДЕЛ III.
  14. РАЗДЕЛ III
  15. Раздел III