<<
>>

Вторая лекция

Уважаемые слушатели! Я вознамерился в нескольких лекциях побеседовать с Вами о различии духа и буквы в философии, чтобы, насколько это зависит от меня, устранить многочисленные предрассудки, которые мешают основательному изучению философии, и одновременно познакомить Вас с моими мыслями об организации такого изучения.
На предыдущем занятии я стремился объяснить Вам в целом и в общих чертах, что я понимаю под духом и каким образом я отличаю его от буквы. Дух вообще есть способность продуктивной способности воображения поднимать чувства до представлений. В этом смысле слова все существа, обладающие представлениями, обладают духом. Дух в специальном значении, обладание которым, как представляется, вполне справедливо совершенно отрицают за некоторыми людьми, есть способность поднимать до сознания чувства, лежащие более глубоко, в основе наших чувств, связанных с чувственным миром, чувства связанные со сверхчувственным порядком вещей; или, короче, способность представлять идеалы и идеи. Я показал, как эти представления чисто духовного облачаются в тело ради целей сообщения между духовными существами и в нем, насколько возможно, выражаются; как бездуховный застревает на этом мертвом теле, не поднимаясь посредством него к созерцанию выраженного в нем идеального; и как он затем, подражая, формирует тела, которые не обладают духом. Вы знаете, что я предпринял это общее исследование с тем намерением, чтобы применить его основоположения к философии. А такое применение, конечно, необходимо и стоит труда, ведь нет никакого сомнения в том, что найдется достаточно людей, которые обеими руками будут за все, что я сказал на предыдущем занятии, действительно поймут и прочувствуют это, и все же станут мне возражать: «В изящных искусствах, в поэтическом искусстве, живописи, музыке и т.д. дух, конечно, может быть потребен, но что ему делать в философии»? А другие, признающие возможность применения способности воображения в философствовании, объявят такой способ действий вредным, противным цели и принципиально неприемлемым.
«Философия, — скажут они, — должна исследовать холодно, с торжественной серьезностью, рассчитывая каждый шаг; способность воображения должна быть строго удерживаема вне ее пределов, в ней способность воображения не дала бы ничего, кроме пустых химер и бессвязных галлюцинаций, неустойчивых, бессильных и не истинных». И они полностью правы, если они говорят о беспорядочной, не удерживаемой в узде холодным разумом способности воображения; но если они говорят о ней, то они недостаточно точно высказываются. Не только в философствовании, но и во всех делах человеческого духа вредно и пагубно вверяться безудержной способности воображения. В изящных искусствах, так же как и в философии, она производит авантюрные, бесформенные порожденья. Но ведь такая мечтательная способность воображения и не есть дух; это, скорее, самая безвкусная бездуховность, какая только может быть, она не продукт чисто духовного в нас, а порождение дикой природной силы, она не поднимает до сознания основанные в нашей душе (in unserem inneren) идеи и идеалы, а складывает из имеющегося вне нас многообразного странные фигуры; она не приносит в природу более высокий порядок, а с дикой силой разрушает тот, который находит; она не обращается к внутреннему человеческого сердца, а с диким жаром бушует на поверхности вещей вокруг нас; она — вовсе не продуктивная, а беспорядочно репродуктивная способность воображения. Уже совсем скоро, когда мы познакомимся с отправлениями духа, мы сможем отличить в философии опустошения такой мечтательности от творений в ней духа. Материал всей философии есть сам человеческий дух, во всех его отправлениях, делах и способах действия; и лишь после полного исчерпания этих способов действия философия есть наукоучение. Философ наблюдает человеческий дух в его отправлениях, удерживает его и фиксирует то, что в нем изменяется и преходит. Он схватывает его способы действия. Для этого дела схватывания и фиксирования необходим дух в установленном значении слова. Сегодня я остановлюсь на этом пункте, поскольку он ярко освещает всю сущность философствования, и в особенности философствования по критическому методу.
Человеческий дух есть деятельность, и ничего кроме деятельности. Познакомиться с ним — означает познакомиться с его действиями, ведь в нем больше не с чем знакомиться. Вопиющего представления о душе, которая есть еще нечто иное, чем деятельная сила, — что-то вроде вещи в пространстве, которая где-то сидит, обладает, не знаю, то ли круглой, то ли угловатой фигурой, на что-то, не знаю на что, нажимает то ли в голове, то ли в сердце, то ли в нервах, как палец на клавишу фортепиано, — такого представления я надеюсь не встретить ни у кого из моих слушателей. Мы хотим знать, как действует человеческий дух. Большего мы не можем о нем узнать, поскольку больше тут нечего и узнавать. Мы сознаем свою деятельность лишь опосредованно, лишь посредством объекта деятельности, лишь посредством предмета, на который направлена наша деятельность. Нашу деятельность как таковую мы не осознаем никогда и, в силу законов человеческого духа, не можем ее осознать. Если же мы хотим ее осознать, то это возможно лишь при том условии, что на эту деятельность вновь будет направлена деятельность, что она станет объектом деятельности, и деятельность такого рода называют рефлексией. Я представляю телесный мир и постольку я сознаю лишь телесный мир. Если я должен осознать мою деятельность в этом представливании, то это возможно только посредством того, что я представляю мое представливание телесного мира. Здесь я нахожусь на более высокой точке зрения; я рефлексирую о своей, заключенной в собственном представлении деятельности, и такая рефлексия возможна. Для тех, кому это необходимо, попутно напомню, что сущность трансцендентальной философии состоит в том, что не просто представляют, а представляют представливание, что рефлексируют не по способу обычного человеческого рассудка, непосредственно о представляемом, но о представляющем, и только посредством него — о представляемом. С тех пор как был открыт и проторен этот путь философствования, стало ясно, что только на нем можно достичь основательного познания, так что остается удивляться только тому, как же так вышло, что философствующая способность суждения не с самого начала его открыла (это новое доказательство того, что людям труднее всего открыть именно самое легкое).
Вернемся к нашему исследованию. Чтобы иметь материал для мысли, помыслите различные ступени рефлексии; я, собственно, могу рефлексировать о своем представливании; я могу снова рефлексировать о представливании этого представливания, и так я мог бы уходить в рефлексии в бесконечность, хотя это занятие по праву и не продолжают дольше, чем оно полезно, до тех пор, пока не создадут, собственно, чистую общую логику. Однако я не могу рефлексировать не абстрагируясь, поскольку в сознании не могут одновременно находиться два ясных представления; как только я поднимаю одно к ясности, другое оттесняется в область смутных чувств и должно быть туда оттеснено — это именно то, что обозначается выражением абстрагирования. В беге нашего сознания одно представление за другим без какого-либо нашего содействия возвращается в темноту согласно слепому закону ассоциаций, прежнее впечатление вытесняется новым. Философ должен произвольно, сознательно и посредством самодеятельности своего духа вытеснить имеющееся представление, он должен абстрагироваться; он должен поместить на его место некоторое другое, он должен рефлексировать. Все это занятие называют вниманием; не стоит и напоминать, что тот, кто не может внимать, не может и философствовать. Вернемся к уже приведенному примеру. Поскольку в моем сознании присутствует представление о телесном мире, постольку в моей способности воображения присутствует образ этого телесного мира. Из моей последней лекции Вы знаете, что, в соответствии с моим утверждением, которое в свое время нужно будет доказать и которое вполне может быть положением правильно понятого кантианства, этот образ есть не что иное, как продукт абсолютно творческой способности воображения, который эта наша способность воображения очерчивает наилегчайшим образом и без всякого труда с тех пор, как мы знаем себя самих. Вполне может быть и даже вероятнее всего, что в первые дни, первые недели, первые месяцы нашего существования в чувственном мире очерчивание таких образов стоило способности воображения больших усилий; но так как никакое сознание совершенно невозможно до продуцирования и даже до легкого продуцирования таких образов, то мы, естественно, не осознавали этих усилий.
Но мы, так как мы ведь верим, пожалуй, нашим родителям в том, что мы — я выражаюсь здесь не строго философски — что мы, говорю я, существовали на первом, втором, третьем году нашей жизни, несмотря на то, что мы не можем вспомнить ни самого нашего сознания в эти годы, ни какого-либо воспоминания об этом сознании; и так как мы полагаем, что однажды, при всех условиях для сознания, вооруженные в чувственном мире способностью к разуму, мы, выражаясь обычным языком, существовали без сознания, то какое же основание этого отсутствия сознания мы могли бы указать? Если мы основательно рассмотрим дело, то никакого другого, кроме того, что тогда наша способность воображения еще не обладала достигаемой только посредством упражнения легкостью схватывания чувств как образов чувственного мира; что нам тогда недоставало духа в самом общем смысле слова. Так же как наше рождение — позвольте мне высказать то, что хотя и может показаться самонадеянным, однако может быть строго доказано, но даже и без доказательства может показаться самонадеянным только тому, кто этого не понимает, — так же как наше рождение ввело нас в этот чувственный мир, так и трансцендентальная философия, но не обычная популярная философия, которая вовсе и не философия, намерена ввести нас посредством полного возрождения в новый более высокий мир. Первое помещает нас в ряд определений представляемого, вторая намерена поднять нас в ряд определений представляющего. Именно то же самое препятствие, которое задерживало нас при проникновении в тот первый мир, задерживает нас и при проникновении во второй. Правило указывает нам, от чего мы должны абстрагироваться, и это последнее действительно имеется в нас без какого-либо нашего содействия; то, о чем мы должны рефлексировать, не имеется без нашего содействия, также и правило не может нам его дать, оно может лишь сказать: рефлексируй о том, что останется для тебя после осуществленной абстракции. Если для нас ничего не остается, о чем мы тогда философствуем? Ясно, что ни о чем.
В таком случае мы не абстрагировались, ведь имеющееся может быть вытеснено только другим, которое занимает его место. Если никакое другое не заняло его место, то это означает, что оно, как и прежде, осталось на месте. Если же мы все- таки философы или полагаем быть таковыми, что же мы в таком случае получили? Явным образом ничего, кроме правила: абстрагируйся от этого, абстрагируйся от того и рефлексируй о том, что остается; правило, которое мы, пожалуй, слишком хорошо помним и формулировку которого мы, пожалуй, слишком учено комментируем, но которому мы никогда не следовали. Мы получили мертвое тело вместо духа, билет на путешествие по обетованной земле вместо самой обетованной земли. Новый ряд вещей, в который мы должны быть введены, есть сам ряд действий человеческого духа, а уже не ряд объектов этих действий. Эти действия должны быть представлены; никакое представление невозможно без образа, поэтому должны иметься образы этих действий. Однако все образы, а значит, и эти производятся посредством абсолютной спонтанности способности воображения. Часть таких образов, хотя еще далеко и не высших действий человеческого духа, известна из произведений Канта под именем схем, а способ действий с ними способности воображения — под именем схематизма. Трансцендентальная философия целиком должна и может быть не чем иным, как верной схемой человеческого духа вообще. Кто не заметит, что это ставит перед способностью воображения совершенно новую, неслыханную задачу, не на много более легкую для нее, чем при начале земной жизни задача очерчивания образов вообще? Кто не заметит, что чувства для этих образов залегают в человеческой душе (Gemueth) уровнем глубже и что способность их очерчивать есть собственно совершенно то самое, что мы описали как дух? Кто поэтому не заметит, что возможность материала какой бы то ни было философии предполагает дух и что без духа всякое философствование совершенно пусто и есть философствование об абсолютном ничто. Приведу в отношении этого исчерпывающий пример. Наверняка среди Вас нет такого, кому было бы совершенно неизвестно, что под именем наукоучения разрабатывается строго научная трансцендентальная философия и что она возводится на том, что, после того как абстрагировались от всего, от чего только можно абстрагироваться, остается как чистое Я. Такая наука не может дать никакого другого правила, кроме следующего: абстрагируйся от всего, от чего можно абстрагироваться, пока не останется что-то, от чего совершенно невозможно абстрагироваться; это остающееся есть чистое Я, которое в качестве чистого Я, именно посредством этой невозможности от него абстрагироваться, одновременно совершенно определено как регулятив способности мышления; оно есть то, от чего просто невозможно абстрагироваться, потому что оно есть само абстрагирующееся или, что означает то же самое, то, что просто полагает само себя. Это положение можно назвать регулятивом как таковым способности мышления; в ходе исследования ничто не должно ему противоречить; из него совсем легко показать несостоятельность всех систем, в которых принимается что-нибудь, сколь угодно малое, в отношении чего Я было бы страдательно, так как к Я, поскольку оно Я, не относится ничего, кроме того, что оно себе припишет и потому выступит деятельным в отношении его. Однако даже если это положение сразу начинают совершенно правильно использовать, то все равно остается возможность того, что научились лишь его букве, но не ухватили его дух. Формулу, в которой выражено это положение, используют, потому что приняли ее на веру или потому что заметили ее годность для определенного объяснения всего того, что философия должна объяснить; однако не обладают ничем, кроме формулы, если не обладают созерцанием того, что посредством нее выражено; и даже если кто-то излагает систему, которая для другого может обрести дух и жизнь, то для нас она их не имеет, для нас она есть лишь формальная философия. Если не обладают созерцанием того, что обозначено этой формулой, сказал я; ведь если меня не обманывает моя собственная способность воображения, то с помощью привычки к строгой упорядоченной абстракции и все выше подымающейся рефлексии можно поднять себя до сознания, разумеется, внутреннего созерцания чистого Я. Как представляется, Кант мыслит так же, когда где-то говорит о Я как предмете интеллектуального созерцания. Но я не собираюсь на этом настаивать, в особенности потому, что я не стал бы непременно советовать возгонять себя на высшие ступени спекуляции, прежде чем достаточно времени провели на более низких. Однако, даже если это созерцание не осознано достаточно ясно, это вовсе не означает, что оно не наличествует. Налицо ли оно в духе человека или нет, это видно по последствиям, которые необходимым образом имеет его присутствие. Оно имеет последствия для его теоретического способа мышления. Тот, кто философствует в соответствии с голой формулой, а не с внутренним созерцанием, есть тот самый ученик, который постоянно боязливо оглядывается на образец; по прерывистости его философем, беспрестанному обрыванию нити, которую он вынужден постоянно вновь отыскивать и по новой скреплять, по отсутствию ровности, устойчивости, смелости вы видите, что он постоянно боязливо возвращался мыслью к формуле. И все же рано или поздно он забывается, и привычка, ставшая его второй природой, одерживает верх над ней. Все трансцендентные выражения в системах, которые должны быть трансцендентальными, суть такие победы привычки над еще не ставшим природой правилом. Кто действительно внутренне чувствует в себе то, от чего невозможно абстрагироваться, для того физически невозможно хотя бы на миг настолько забыть себя, чтобы поверить в то, что от него можно абстрагироваться, хотя бы на миг возомнить, что ему может быть дано что-нибудь, что дано ему не в его сознании и не в соответствии с законами последнего. Он моментально вскроет любое заблуждение другого в отношении этого пункта, и обмануть его здесь невозможно. Ведь — я считаю целесообразным заявить об этом вполне громко и решительно — вовсе не верно, что заблуждение, при котором вещи во времени и в пространстве принимают за вещи сами по себе, неизбежно. С ними, впрочем, необходимо обращаться таким образом, как если бы они были таковыми; ведь само наше действие проходит сквозь опосредующую среду представления; невозможно действовать, не представляя заранее образа своего действия; действие же и подвергаемое воздействию необходимым образом должны быть рассматриваемы с одной и той же точки рефлексии. Техническо-практическое же заблуждение неизбежно. Ни эксперимент, ни продукт искусства невозможны без приписывания предмету форм чувственности, поскольку их в действии вынуждены приписывать себе, по причине, которую я в свое время и на своем месте обстоятельно изложу. Так действовать по отношению к ним необходимо, но вовсе не необходимо так их мыслить, когда их просто мыслят, чтобы мыслить. Это заблуждение в мышлении основывается на привычке останавливаться на самой низшей точке рефлексии. Эта привычка может быть вытеснена новой, приобретаемой посредством непрекращающегося основательного размышления, постоянного внимания к себе самому. Действие постоянно тянет нас вниз на более низкую ступень; однако при малейшей рефлексии о себе самом в любой момент можно вновь совершенно отчетливо осознать, что живешь лишь в мире явлений; посредством малейшей рефлексии о себе самом можно вновь подняться в область чистого разума и чистой истины и, по меньшей мере в соответствии со своим духом, жить и шествовать по этому высшему миру. Если к этому еще не готовы, это значит, что дух философии еще не сделали своим собственным; можно знать философию, но не быть философом, в лучшем случае, быть на пути к тому, чтобы им стать; когда-нибудь, возможно, мы сможем насладиться философией, но пока она для нас еще мертва и пустое знание. Такое созерцание, и даже именно посредством его последствий для теоретического способа мышления, обладает широчайшими последствиями для практического умонастроения человека. Что может повлиять на того, кто в каждый момент своей жизни готов сказать и повторить и обладает силой верить в это: «Все, что меня окружает, есть голое явление, которого для меня не существует, которое существует только в той мере, в какой я хочу, чтобы оно для меня существовало; которое для меня есть не что иное, как то, что я делаю из него для себя; которое не обладает на меня никаким влиянием кроме того, какое я ему даю». Что может сбить его с толку, изменить его твердые планы? Земные радости? Он знает, что живет в мире заблуждения и хочет жить только там, где он должен жить, и никто не свободнее него от противоразумной глупости бесцельной борьбы против природы. Он предается милому обману и позволяет ему играть с собой до тех пор, пока Он этого хочет, а не пока этого хочет обман. Он больше не хочет и делает знак колдовству, и оно исчезает; и Он вновь здесь, один и тверд, основан на себе самом. — Или на него могут повлиять земные страдания? Но что же это такое, что должно быть для него страданием? Насколько жизнь для него еще стоит того, чтобы жить, т. е. насколько он для себя стоит жизни, а жизнь со своей стороны стоит его, настолько у него все еще больше радости, чем страдания; ведь он обладает высшей, все перевешивающей радостью — радостью от себя самого, которая становится тем сильнее и приносит тем более высокое наслаждение, чем больше страдания загоняют его в него самого. А самое страшное из того, что может с ним случиться, что же это? Это то, что обычно называют смертью. А что же такое эта смерть, это так часто пугающее, самое ужасное из того, что можно встретить на земле? Смерть есть явление, как и все другие явления; но никакое явление не затрагивает Я; она пугает, когда мнят, что она затрагивает Я. Однако для того, кто чувствует свою самостоятельность, физически невозможно даже помыслить что-нибудь подобное. Смерть для него — конец определенного ряда явлений и ничего более. Что будет в конце этого ряда, он не знает, и это самая малая из его забот. Он пребудет, это он знает; для него невозможно помыслить, что его не будет, ведь Я есть то, от чего он не может абстрагироваться. Пытаться помыслить себя не существующим есть полнейшая бессмыслица. Это умонастроение, уважаемые господа, есть философия, и это единственная философия. Философия не то, что вертится в нашей памяти, не то, что можно прочесть в наших книгах, но то, что охватывает и пересоздает наш дух и вводит в более высокий духовный порядок вещей, это — философия. В нас, в нас должна быть философия, само наше существо в целом, весь наш дух и строй сердца должен быть философией. Вот философия, к которой устремлены и должны стремиться все наши спекуляции. Не заблуждайтесь, уважаемые господа, все, что я или какой-нибудь преподаватель может Вам преподать, это не философия. Может быть, для нас, если только мы сами обладаем ею, передать же ее вовне мы не можем. Все наши философемы суть тела, и ничего, кроме тел, которые мы передаем Вам, чтобы Вы с их помощью развили философию в самих себе из самих себя и посредством самих себя. Но без этих тел это не может произойти. Я должен объяснить — и намерен свободно пускаться в разъяснения при любой опасности превратного понимания, — что напрасно ожидают удовольствия, которое готовит философия, напрасно ожидают этой твердости духа, этой непоколебимой возвышенности души (Seele), этого равнодушного презрения ко всему чувственному, этой внутренней жизни в себе самом, если не хотят дать себе труда, вступив в нее тернистым путем спекуляции. Эта спекуляция, которая и без того мучительна только сначала, вскоре приносит с собой свои собственные радости, одновременно дает и материал и силы его охватить и постичь, которых узкие души не имеют. Кто хочет лишь почерпнуть с поверхности результаты, а доказательства, которыми они подтверждены, оставляет в стороне, получает даже и не результаты, а лишь их голые формулы. Он хочет тепла без света; но его тепло не будет долговечным, ведь оно не имеет основы и первый же ветерок возражений или сомнения выстудит его. Вот философия, о которой я утверждал, что она делает излишними все прежние средства помощи и спасения, которые и без того уже не применимы; что она преображает человека и подымает его к новой жизни; что с ее открытием начинается совершенно новая эпоха человеческого рода, или, если угодно, начинается совершенно новый человеческий род, для которого все предшествующее человеческое существование и деятельность на земле должны быть рассматриваемы в лучшем случае как подготовка, если вообще будут иметь какую-нибудь ценность. Это философия, к которой мы все призваны нашей эпохой и в возделывании которой мы сможем принять участие, как только захотим этого.
<< | >>
Источник: Иваненко А.А.. Философия как наукоучение: Генезис научного метода в трудах И. Г. Фихте.. 2012

Еще по теме Вторая лекция:

  1. Глава вторая. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА
  2. КРАТКИЙ КУРС ЛЕКЦИЙ
  3. Лекция 2 ВЫЗРЕВАНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДПОСЫЛОК РЕФОРМИРОВАНИЯ ОБЩЕСТВА В СССР К СЕРЕДИНЕ 1980-Х ГОДОВ
  4. Лекция 8 ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС АВГУСТА 1991
  5. Лекция 15 ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ
  6. ЛЕКЦИЯ I
  7. ЛЕКЦИЯ 4. СОВРЕМЕННАЯ СИСТЕМА ОБРАЗОВАНИЯ, ЕЕ СОЦИАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ И ПРОБЛЕМЫ
  8. 3.4. Организация документов и дел в пределах архивов (второй уровень организации документов)
  9. Лекция 13 Говард Беккер. Социально-нормативные структуры и проблемы Модернизации. Анализ аномий и способы ее преодоления
  10. Лекция18 Построение исследования
  11. ВТОРАЯ ЛЕКЦИ
  12. ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ЛЕКЦИЯ
  13. ИНДУИСТСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ВСЕЛЕННОЙ ЛЕКЦИЯ 1
  14. Лекция 9. Тенденции развития образования
  15. Лекция 17. Диагностика результативности обучения. Обучение в вузе.
  16. Основные формы обучения в вузе[XI]. Современная вузовская лекция
  17. ЛЕКЦИЯ LXX
  18. ЛЕКЦИЯ LXXXIV