<<
>>

Третья лекция

Уважаемые слушатели! В этих лекциях мы говорим о различии духа и буквы в философии. Сам материал философии есть продукт духа; и тот, кто философствует без духа, тот философствует о ничто, а так как о ничто философствовать невозможно, то он вообще не философствует, а просто повторяет правила того, как надо философствовать.
Таково было содержание нашей предшествующей лекции. Мы доказали это следующим образом. Философия есть систематическая история человеческого духа в его всеобщих способах действия. Если возможна систематическая история этих способов действий, то необходимо от всего, что имеется в нашем сознании, отделить то, что не принадлежит к этим способам действий, что есть, например, предмет, на который направлена деятельность человеческой души (Gemtith). Поэтому для возможности философии необходимо абстрагироваться; вытесняются все представления, присутствующие без нашего сознательного содействия. На их место должны быть поставлены другие, которые подвергаются рефлексии. Но представления, о которых должно рефлексировать в философии, не добываются посредством и с помощью одной только абстракции, сначала они, по меньшей мере отчасти, т. е. в той мере, в какой в них содержится созерцание, должны быть произведены способностью воображения. Эта способность силы воображения, в особенности поскольку она поднимает до сознания более высокие, не встречающиеся в обычном опыте образы, называется духом. Поэтому без духа не возможен даже и материал философии. Во всем этом исследовании предполагалось, что правило в отношении того, от чего надо абстрагироваться и о чем надо рефлексировать, дано, что путь, которым производится материал возможной философии, известен. Поэтому ясно, что более высокий вопрос: откуда получают вообще правило философской рефлексии и как можно убедиться в его верности, пока еще остается совершенно без ответа. Я попытаюсь сделать понятней, о чем, собственно, идет речь в этом исследовании.
Тот, кто принимает возможность философской системы, принимает, если он действительно понимает сам себя, то, что человеческий дух действует по твердым, неизменным и необходимым законам. Оба положения или вовсе не сообщают ничего определенного, или гласят Одно и то же. Если бы действия человеческой души (Gemlith) не следовали устойчивым законам, то как бы вообще кому-нибудь могло прийти в голову установить о ней что-либо определенное и общезначимое, сказать: «Это так, было так и так будет всегда»? Тот, кто принимает возможность философской системы, принимает то, что в этих законах есть определенный порядок и иерархия; что между ними существуют устойчивые отношения; что есть наивысший всеобщий закон (тот, что от Я невозможно абстрагироваться), а для того, что в его сфере остается еще неопределенным этим законом, — также особенные законы, для того же, что в их сфере остается неопределенным, — еще более особенные законы и т. д. Так все солнца, а с ними и все возможные небесные тела вращаются во всеобщем движении вокруг, разумеется, только мыслимой мировой оси; все же планеты в их особенном движении, а с ними и их луны вращаются вокруг своих солнц; а луны в их особенном движении — вокруг своих планет. Однако эта система законов не навязывает нам себя и не может стать нам известной без нашего содействия. Всякое событие в нашем духе происходит по самым всеобщим, более всеобщим, особенным и индивидуальным законам, которые все имеют место в одном и том же событии, проявляются как Один закон, если только они вообще проявляются как законные, и в этом едином событии вовсе не могут быть различены. Это так же невозможно, как невозможно для астронома, который бы наблюдал только Одну звезду и ничего больше, в ее движении, которое ему представляется единственным, различать разные законы, по которым происходит это движение, или ее многообразные движения, которые должны быть различаемы посредством этих законов, — ее движение, общее ей со всем космосом, движение, общее у нее только с некоторыми другими звездами, и движение, свойственное только ей одной.
Именно для того, чтобы различать эти многообразные, всеобщие, общие и особенные законы, которые могут иметь место в одном и том же действии человеческого духа, нужно от чего-то абстрагироваться, о чем-то другом рефлексировать, и таким путем философская рефлексия должна подниматься от особенного к общему, от общего к всеобщему. Ясно, что верность результатов зависит от верности пути, которым идет рефлексия; зависит от того, действительно ли в ходе рефлексии абстрагировались сначала от единичного, потом — от особенного закона, а затем — от еще на одну ступень более высокого и т. д.; не был ли пропущен какой-нибудь член, не был ли какой-нибудь помещен в более низкий или более высокий порядок, чем тот, к которому он принадлежит. Ясно, что для возможности такой рефлексии предполагается не меньше, чем должно быть найдено; а именно, по каким законам действует наш дух и как эти законы относятся друг к другу в плане их большей или меньшей всеобщности — короче, что намеченное исследование или невозможно, так как до исследования нельзя знать того, что только посредством него и должно быть найдено, или бесполезно, так как то, что искомо, уже известно. Короче и яснее! Я хочу знать, по каким законам действует мой дух. Я не могу усмотреть этого никаким другим образом, кроме как сравнив его действие с законом. Но в таком случае мне уже должен быть известен закон, по которому я намерен проверять действие. Зачем тогда я исследую то, что я знаю? Или, если я не знаю, как же я могу исследовать? Если знание есть единственное условие исследования? Совершаю ли я тогда посредством того, что я называю исследованием, что-нибудь, кроме того, что просто повторяю то, что я уже заранее знал? Из этого круга невозможно выйти, опираясь на голые размышления; и возможность какой бы то ни было философии, какой бы то ни было систематической истории человеческого духа, была бы полностью исключена и уничтожена, если бы человек был бы не более чем мыслящим существом и если бы он не обладал еще другой способностью, кроме той, которую мы называем разумом в узком смысле слова.
Здесь в качестве средства выступает стремление к истине, которое, если его дают образовать и образовывают, становится чувством истины. Предчувствие того, что тут или там должно нечто быть; что, чтобы найти, нужно идти тем или этим путем. Нашли или не нашли, выигрыш есть в любом случае, в первом случае — истина, во втором — тот урок, что на этом пути невозможно ничего найти и что его следует вычесть из суммы путей, которые надо пройти. Кто не увидит того, что чувство истины есть не что иное, как чувство, и что, для того чтобы им воспользоваться, нужно поднять его до сознания, сделать для себя внятными его намеки, по меньшей мере настолько, чтобы двинуться в указываемую им сторону; что ему, для возможности сделать хотя бы первый шаг к философии, принадлежит способность поднимать чувства до сознания, т. е. то самое, что мы в узком смысле слова называли духом? Так было всегда. Все, кто когда-либо становились изобретателями в философии, все, кто разрабатывали новые системы, даже если они и не утверждали этого о себе, но все же были одной из необходимых попыток человеческого духа по созданию наукоучения, все они, говорю я, обладали духом. Их последователи, которые были лишь последователями, учили наизусть и пересказывали то, что те чувствовали и мыслили; вместо духа, которого они не заметили, выставляли бесполезную букву. Приводить примеры здесь неуместно. Дух необходим также еще и в другом отношении, для решимости следовать в указанном им направлении. Чувство указывает путь, которым можно прийти к истине, но оно ведь только указывает, оно не дает истины. Всем тем из Вас, уважаемые господа, кто когда- либо меня слушал, известно, что я все в человеческом духе возвожу на чувстве; Вы, однако, поняли бы меня совершенно неправильно, если бы посчитали, что, по моему мнению, в отношении какого-нибудь предмета нужно оставаться при чувстве. Чувство должно быть прояснено и развито, оно должно быть обособлено и определено способностью суждения. Поднимать свое чувство до ясного сознания — вот что такое дух; опираться на свое голое чувство как на доказательство — это бездуховность, обильный, никогда неискоренимый источник всякого фантазерства.
Я сказал, что мы должны следовать указанию чувства, но, чтобы на это хотя бы решиться, необходим дух. Всегда остается возможность того, что в конце нашего пути мы ничего не обретем, что плохо; или что мы найдем, что вообще нет ничего верного, истинного, твердого, основательного, что то, за что одно мы до сих пор крепко держались и на чем мы возводили наши задушевные убеждения, есть не что иное, как мечта — и это было бы еще хуже. И мы должны подвергнуть усилия долгой работы и глубоких размышлений этой опасности? Что могло бы побудить нас к этому, кроме чистейшей любви к истине ради нее самой — глубочайшего чувства нашего собственного высокого достоинства и нашего великого назначения; его же не может постичь никто, кто не обладает духом, причем в значительной мере. Тот, кто не способен на это умонастроение, не способен принять такое решение: я хочу добраться до истины, чего бы это ни стоило и какой бы не оказалась истина; я хочу знать, в чем тут дело, и, если я найду, что все это пустое, я никогда не стану изобретателем, по крайней мере, в философии. «Но ведь и мы этого не хотим, — могли бы сказать многие из Вас. — Так как речь здесь идет лишь об изобретении новых, лучших, более охватывающих и плодотворных методов, то эти замечания могут касаться философов по профессии, и в особенности тех, кто стремится к продвижению науки. Но это не наша задача; мы выбрали другую специальность и совершим в ней то, что в ней положено совершить, насколько мы это понимаем. Философия для нас лишь вспомогательная наука, и мы надеемся, что наш преподаватель философии познакомит нас с наилучшими методами из тех, что есть, и пройдет их с нами. В этом вопросе мы должны положиться на него и довериться ему». В этом возражении кое-что верно, а кое-что нет. Верно, что не стоит и думать об изобретении методов, касающихся значительной части целого или даже всего целого до тех пор, пока не обозреешь целое и не привыкнешь мыслить остро, делать общие обзоры, произвольно переходить от одной точки зрения к другой, сравнивать их и быстро схватывать объемистое целое.
Но в то же время верно и то, что каждый должен по- своему постичь и воспринять в свою индивидуальную систему мышления отдельные моменты философской системы. Самая совершенная лекция может и обязана только сузить круг, в пределах которого находятся возможные заблуждения; но в этом как можно более узком круге истина есть лишь одна-единственная точка и учащийся должен сам, посредством своих сил, ухватить и постичь ее. Никакой преподаватель не может и не обязан полностью индивидуализироваться. Как кто-нибудь должен воспринять нечто в свой индивидуальный способ мышления, как соединить это с тем, что он до сих пор считал истинным и решенным, — такой метод каждый должен изобрести для себя сам, и ему никто не может его дать. А это возможно, только если есть, хотя бы в какой-то степени, дух. Буквоед ничего не постигает ясно, а заучивает и пересказывает. Он ничего не схватывает способностью воображения и рассудком, только лишь памятью. В его памяти болтается масса вещей, которые, однако, ему не принадлежат, но совершенно ему чужды. «Тот-то сказал то-то, это напечатано в такой-то книге» — вот последнее и высшее доказательство, которого мы можем ожидать от него. Философии сильно вредило и в особенности вело к дурной славе о ней даже среди порядочных людей то, что за каждым великим человеком сразу следовали другие, не настолько великие, превращавшие его произведение, созданное и постижимое только в духе, в катехизис, который можно заучить и который вскоре и начинали заучивать. Философии кроме прочего можно помочь еще тем, что начать излагать ее так, чтобы ее невозможно было заучить; и для этого имеются подходящие средства, которые будут действенны как минимум еще долго. Тот, кто чувствует в себе потребность и желание, отдается работе без остатка до тех пор, пока не постигнет, и кроме знаний достигает еще и укрепления сил. Тот, кто совершенно об этом не заботился — если, конечно, среди молодежи есть такие, во что я не верю, — поостережется, по крайней мере, говорить о вещах, о которых ему должно быть известно, что он их не понимает... Я должен обратить Ваше внимание еще на один момент в философствовании, в каком отношении для него необходим дух в прежде установленном значении слова. Главное правило всякого целесообразного философствования состоит в том, что мы должны постоянно видеть целое; что мы при каждом, даже кажущемся незначительным, мелочным, исследовании должны, по меньшей мере, чувствовать его; что это чувство всегда должно сопровождать нас на нашем пути и что мы не должны совершать ни единого шага на этом пути, не руководствуясь духом целого. Вот то, что отличает настоящего философа от рассуждателя, — отличие, которое мы чувствуем, даже если и не всегда сразу ясно мыслим. Рассуждатель отличается от истинного философа вовсе не глубиной спекуляции. Спекуляции не ведома никакая граница, кроме границы человеческого разума, той, что от Я невозможно абстрагироваться. Бессмысленно и глупо пытаться положить ей какую- нибудь другую. Рассуждатель не может забраться глубже, чем истинный философ. Обычно он забирается вовсе не так уж глубоко, оставаясь, по сравнению с ним, на поверхности. Но отличие состоит в том, что рассуждатель философствует без чувства целого, а истинный исследователь — с ним. Рассуждатель бросается в исследование отдельных вопросов, как будто все дело в них, от них все зависит, как если бы они были для себя сущим целым. В то время как он занят их исследованием, он не видит ничего, кроме них, они для него и есть его мир. Истинный философ все связывает с целым; всё есть для него то, что оно и есть на самом деле — часть целого. Поэтому первый порождает вымороченные, сухие, маленькие мысли, за которые нельзя взяться без опасения их разбить, которые не обладают ни твердостью, ни надежностью, ни силой; второй придает своим тончайшим исследованиям надежность и твердость тем, что подходит к ним от целого и внутренне связывает их с ним. Поэтому первый проваливается в пропасть, в которой ничто не дает ориентира и где он не находит духовной пищи; второй посредством связи с целым всегда имеет предписание, насколько глубоко он должен зайти, и он не предпринимает ничего излишнего. Первого, при всех его стараниях, ничто не поддерживает и не вознаграждает, кроме заинтересованности в своем собственном маленьком остроумии; второй при каждом своем исследовании, и при кажущемся малозначительным, и при кажущемся важным, исходит из интереса к истине, человечности и совершенствованию, и одно ему настолько же свято, как и другое, потому что принадлежат одному возвышенному целому. Изысканные люди, люди, как они это называют, большого света смеялись над некоторыми затрагиваемыми философами вопросами, как над пустой въедливостью и педантичным витанием в облаках; а так как никто не может быть полностью неправ, то можно принять, что даже изысканные люди не совершенно неправы. И они, конечно, правы, и их насмешки попадают в цель, если они направлены против рассуждате- ля, который с боязливой внимательностью исследует свои вопросы, не зная, зачем ему нужны искомые им ответы; он поднимает их ради них самих. Их насмешки не достигают цели, а обращаются против них самих, если они направлены против того, кто усматривает важность этих исследований для системы в целом, их, хотя и опосредованную, но все же внутреннюю взаимосвязь с теми истинами, на которых целиком покоятся нравственность и умиротворение человека. Кто не увидит, что это постоянное, непрестанное созерцающее чувство целого в исследованиях, которые уже и сами по себе требуют всего нашего внимания и напряжения сил, возможно только при том условии, что философию превратят в себя самих, что ее дух сделают своим собственным духом, короче, что совершенно перенесутся в то состояние души (Seele), которое я описал восемь дней назад;24 описание, которое я сейчас не могу и не хочу повторять. Тогда, и только тогда наука священна для нас; только тогда мы относимся к ней в каждой из ее частей достойным образом; только тогда мы можем принимать такое же сердечное участие в самых незначительных исследованиях, как и в непосредственно наиважнейших, так как в этом случае мы всегда живо чувствуем, что первые ведут к последним. Тогда, и только тогда философия воздействует на наше практическое умонастроение так, как должна, ведет к согласию с самими собою в мышлении и действии. Если в жизни признают те заблуждения, которые опровергают в кабинете; если в мире восхищаются тем или опасаются того, что презирают за письменным столом или за кафедрой; если придают значение своим стараниям, заботам и поту, а в своих сочинениях объявляют их неважными, ничтожными, тщетными — это вернейшее доказательство того, что философию в своем духе еще не постигли; что она для нас остается еще чуждой, не принадлежащей нам добавкой; что она для нас парадная одежда, в которую мы облачаемся по большим праздникам и сбрасываем с себя там, где не видим больше необходимости принуждать себя. Кто философствует духом, в высказываниях и поступках того всем показывают себя его теоретические основоположения; из каждого из них тот, кто сам обладает духом, может заключить ко всей системе этого человека, ведь они взаимосвязаны с системой в целом и с отдельными ее моментами. Если он здесь, то он здесь всегда целиком, и если он действует, то действует всегда целиком, ведь он Одно и в нем нет разделения. Тогда, и только тогда философия дает то, без чего даже единственно истинное блаженство, уважение к самому себе и согласие с самим собой, остается неполным и ненадежным, — обоснованное доверие к себе самому. Лишь тот способен на возвышенную мысль — я всегда буду руководствоваться теми основоположениями, которыми я руководствуюсь сейчас, — кто полностью воспринял эти основоположения в свою душу (sein in- neres), для кого они стали его самостью (Selbst) и кто в каждый миг своей жизни чувствует физически невозможным отделить себя от них, если только он не хочет отделить себя от себя самого. Все вне нас изменчиво и ненадежно; мы можем потерять все и в свое время все потеряем; все может нас покинуть и все в свое время нас покинет. Горько осознавшему это, если он не чувствует свое Я и не может постичь того, что он сам останется верным себе. Что нам встретится, этого мы не знаем и не можем знать. Мы можем знать только то, как мы будем действовать; и блажен тот, кто это знает, ведь лишь на этом покоится все наше значение и благополучие. Чтобы породить в себе это настроение, необходим дух, та степень духа, на которую я много раз указывал и которую описывал, которой я Вам желаю самым искренним образом и которую я всем тем, что я Вам говорю, пытаюсь вызвать, пробудить, возжечь в Вас.
<< | >>
Источник: Иваненко А.А.. Философия как наукоучение: Генезис научного метода в трудах И. Г. Фихте.. 2012

Еще по теме Третья лекция:

  1. Лекция 2 ВЫЗРЕВАНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПРЕДПОСЫЛОК РЕФОРМИРОВАНИЯ ОБЩЕСТВА В СССР К СЕРЕДИНЕ 1980-Х ГОДОВ
  2. Лекция 8 ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС АВГУСТА 1991
  3. Лекция 15 ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ
  4. ЛЕКЦИЯ I
  5. ЛЕКЦИЯ 4. СОВРЕМЕННАЯ СИСТЕМА ОБРАЗОВАНИЯ, ЕЕ СОЦИАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ И ПРОБЛЕМЫ
  6. Лекция IX ФОРМИРОВАНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭЛИТЫ РОССИИ
  7. Лекция 13 Говард Беккер. Социально-нормативные структуры и проблемы Модернизации. Анализ аномий и способы ее преодоления
  8. Лекция18 Построение исследования
  9. ТРЕТЬЯ ЛЕКЦИЯ
  10. ЧЕТВЕРТАЯ ЛЕКЦИЯ
  11. ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ЛЕКЦИЯ
  12. ИНДУИСТСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ВСЕЛЕННОЙ ЛЕКЦИЯ 1
  13. ЛЕКЦИЯ 3
  14. Лекция 17. Диагностика результативности обучения. Обучение в вузе.