<<
>>

И.Г. ФИХТЕ.ОБ ОЖИВЛЕНИИ И ПОВЫШЕНИИ ЧИСТОГО ИНТЕРЕСА К ИСТИНЕ

Напрасно надеются найти истину с помощью какого-нибудь счастливого случая, если не чувствуют себя вдохновленными живым интересом искать ее, отрекшись от всего кроме нее.25 Поэтому для каждого, кто намерен утвердить в себе достоинство истины, важен вопрос: что я должен сделать, чтобы пробудить в себе чистый интерес к истине или, по меньшей мере, сохранить, повысить и оживить его? Интерес к истине, так же как и любой интерес, основывается на изначально имеющемся в нас стремлении. Среди наших чистых стремлений есть и стремление к истине.
Никто не хочет заблуждаться, и каждый заблуждающийся считает свое заблуждение истиной. Если бы можно было убедительным для него образом доказать ему, что он заблуждается, то он тут же отказался бы от заблуждения и вместо него ухватился бы за противоположную истину. Если добавляется нечто, что связано с этим чувством, открывают ли, как в нашем случае, истину как таковую, или познают заблуждение в качестве заблуждения, то необходимым образом возникает одобрение первой, отвращение от последнего; и то, и другое совершенно вне зависимости от содержания и следствий этой истины и этого заблуждения. Из повторения чувств такого рода возникает интерес к истине вообще. Поэтому такой интерес не может быть создан; возможность его основана на сущности разума, а выражаться он начинает, будучи разбужен в опыте миром вне нас, без всякого нашего сознательного содействия; однако этот интерес можно повысить. Это, как и любое нравственное действие, осуществляется посредством свободы. Однако все правила применения свободы уже заранее предполагают ее; и разумно только следующее обращение: воспользуйся своей свободой, кто уже ею воспользовался! Этот первый акт свободы, это разрывание цепей природной необходимости происходит без нашего осознания того, как он произошел. Как мы не осознаем наш первый шаг в царство сознания вообще, так не осознаем мы и наш переход в царство моральности. Неведомо откуда в нашу душу (Seele) ниспадает искра, которая долго, наверное, тлеет, потаенная во мраке. Она разгорается, распространяется, превращается в пламя, пока не охватит, наконец, всю душу. Любой практический интерес в человеке сам себя сохраняет и оживляет; в этом состоит его сущность. Любое удовлетворение усиливает его, обновляет его, еще больше выделяет его для сознания. Чувство увеличившейся потребности — единственное удовольствие для конечного существа. Потому главное предписание для повышения любого интереса в человеке, а тем самым и интереса к истине, звучит так: удовлетворяй свое стремление! Отсюда для нашего случая проистекают два следующих правила: устраняй всякий интерес, который противоречит чистому интересу к истине, и стремись к любому удовольствию, которое поддерживает чистый интерес к истине! Пусть Вас не смущает рекомендация удовольствия, справедливо подозрительная в других случаях. Поскольку ведь каждое стремление, которое основано в разумной природе человека, образуется посредством удовольствия и только посредством него. Удовольствие, основывающееся лишь на удовлетворении животной чувственности, пожирает и уничтожает себя в себе самом, и о нем здесь речь не идет. Духовное удовольствие, как, например, эстетическое, само повышает себя. Поэтому также верно, что выставленное выше правило — единственное, которое может быть указано для повышения какого-либо духовного интереса. Совершенно другой вопрос, всякое ли духовное удовольствие нужно непременно рекомендовать.
Ответ на него зависит от ответа на более высокий вопрос: непременно ли должно повышать стремление, с которым связано удовольствие? А этот — от еще более высокого: не должно ли это стремление подчинять другому? Так эстетическое стремление в человеке, разумеется, должно подчинять стремлению к истине и высшему из всех стремлений, стремлению к нравственному благу. Может ли стремление к истине войти в конфликт с более высоким, станет ясно само собой из нашего исследования. Но избегать каких-либо выражений, потому что они были опорочены, я не считаю нужным, по меньшей мере здесь. Наш интерес к истине должен быть чистым; истина, только потому, что она истина, должна быть последней конечной целью всего нашего учения, мышления и исследования. Но сама по себе истина формальна. Истина есть согласие и взаимосвязь во всем, что мы принимаем, в то время как противоречие в нашем мышлении есть заблуждение и ложь. Все в человеке, тем самым и его истина, подчинено этому высшему закону: будь всегда в согласии с самим собой! В применении к нашим поступкам вообще это означает: поступай так, чтобы суть твоего поступка, насколько ты можешь это знать, могла бы стать вечным законом твоих поступков; что, в применении к нашим суждениям, означает: суди так, чтобы суть этого твоего суждения ты мог бы мыслить как вечный закон для всех твоих суждений. Суди об этом определенном случае так, как ты считал бы разумным судить во всех случаях. Никогда не делай исключений в своих заключениях. Всякое исключение есть софистика. Здесь друг истины отличается от софиста. Если рассматривать утверждения обоих сами по себе, то, возможно, первый заблуждается, а последний прав; и все же первый есть друг истины, даже если он заблуждается, а последний — софист, даже тогда, когда он высказывает истину, потому что она служит его цели. В высказываниях друга истины нет, однако, ничего противоречивого, он идет своим прямым путем, не сворачивая ни вправо, ни влево, софист постоянно изменяет свой путь и выписывает свою кривую линию так, чтобы достичь желательного для него пункта. Первый вообще не имеет в виду никакого пункта, а ведет свою прямую линию, какой бы пункт при этом не встретился. Этому интересу к истине ради ее голой формы как раз противоположен всякий интерес к определен- номi/ содержанию положений. Для этого материального интереса важно, не как было что-либо найдено, а что найдено. Мы прежде утверждали нечто, снискали, вероятно, этим одобрение и почет и были тогда в этом искренни. Наше утверждение тогда было, правда, не всеобщей истиной, которая основывается на сущности разума, а истиной для нас, которая основывалась на нашем тогдашнем способе мыслить и воспринимать. Мы заблуждались, но не обманывали ни себя, ни других. С тех пор или мы сами продвинулись дальше в исследовании, еще больше приблизили наш индивидуальный способ мыслить к идеалу всеобщего и необходимого способа мышления, или другие указали нам на наше заблуждение. То содержательное положение, которое прежде было для нас формальной истиной, стало для нас, по той же причине, по которой оно было ею, формальным заблуждением; и если мы верны самим себе, то мы сразу же откажемся от него. Но тогда мы должны познать, что мы заблуждались; может быть, что другой видел дальше, чем мы. Если наш интерес к истине не чист и не достаточно силен, то мы станем защищать себя, насколько только сможем, от проникающего к нам убеждения; и тут для нас дело идет не о форме, а о материи положения; мы защищаем ее, потому что она наша, и потому для нас суетная слава важней, чем истина.
Мнение льстит нашей гордости, нашей самонадеянности, нашему стремлению к господству. Его потрясают сильнейшими доводами, против которых мы ничего не можем возразить. Позволим ли мы себя убедить? Но в таком случае мы должны или отказаться от наших несправедливых претензий, или признать себя людьми, сознательно и обдуманно попирающими справедливость. Стоит ожидать, что мы станем противодействовать этому убеждению, насколько только это будет в наших силах, и что во всех извивах своего сердца мы будем искать лазейки, чтобы избежать его. Вторым препятствием для чистого интереса к истине является леность духа, робость перед трудностью размышлений. Человек от природы представляющее существо, но посредством нее и ничего больше. Природа определяет ряд его представлений, как она определяет сочленение частей его тела. Его дух есть машина, как и тело, только машина другого рода, представляющая машина, определенная воздействием извне и своими необходимыми природными законами изнутри. Он может много знать, много изучить, много читать, много слышать, и все же ничего более. Он позволяет обрабатывать себя писателям или ораторам и в комфортном покое созерцает, как одно представление в нем сменяется другим. Как неженкам Востока в их банях специальные мастера разминают суставы, так подобные люди дают искусникам другого рода разминать их дух, и удовольствие тех не намного менее благородно, чем этих. Деятельно противостоять этой слепой склонности, вмешиваться в механизм следования идей и повелевать им, направлять его к определенной цели и не уклоняться от этого направления, пока цель не будет достигнута — все это вопреки природе и требует напряжения и отречения. Бездеятельное попустительство прямо противоречит интересу к истине. В такой ситуации обращают внимание не на истину или неистину, а только на развлечение, которое нам приносит эта смена представлений. Посредством этого мы также не приходим к истине; ведь истина есть единство, а оно должно быть произведено деятельно и свободно, посредством напряжения и приложения собственных сил. Если предположить, что на этом пути по воле счастливого случая действительно напали бы на представления, которые сами по себе были бы истинны, то они все же не были бы истинными для нас, ведь мы не были бы убеждены своим собственным размышлением в их истинности. Оба безобразия объединяются, когда избегают всякого исследования, боясь, что оно потревожит их покой и их веру. Что может быть недостойней разумного существа, чем такая отговорка? Если их покой, их вера обоснованы, то зачем тогда бояться исследования? Благость их дела необходимым образом выиграет ведь от ярчайшего освещения. Но может быть, они просто опасаются наших обманчивых умозаключений, нашего искусства убеждать? Однако если они не слышали и не хотят слышать наших умозаключений, то откуда они знают, что они обманчивы? Или они не доверяют способности своего рассудка разрушить любую ложную видимость, которая противится их убеждениям, хотя в то же время они доверяют ему в несравнимо большем, в том, что он без особых размышлений отыскал единственно возможную чистую истину? Или их покой, их вера беспочвенны, и им, следовательно, вовсе нет дела до того, обоснована она или нет, лишь бы их сладкий уют не был потревожен? Им важна вовсе не истина, а лишь привилегия считать истинным то, что они до сих пор считали таковым, все равно, из-за привычки ли или из-за того, что его содержание льстит их лености и испорченности. С ее помощью они получают надежду стать добродетельными и блаженными без всякого своего содействия, а может быть, — и без добродетели блаженными, хорошенько наслаждаться, ничего не делая, позволить другим работать за себя, если нравится быть ленными и испорченными. Все интересы указанного рода ложны, и первый шаг к повышению чистого интереса к истине состоит в их искоренении. Второй — предаться всем удовольствиям, которые дает чистый интерес к истине. Истина сама по себе, поскольку она состоит в гармонии всего нашего мышления, доставляет удовольствие, и удовольствие чистое, благородное, высокое. Душа, которой вне зависимости от важности предмета безразлично, заблуждается она или нет, подла. Дело здесь, собственно, вовсе не в содержании и следствиях положения, а лишь в единстве и согласии всей системы человеческого духа. Человек обязан быть согласен с самим собой, он должен создать собственное, состоятельное целое. Только при этом условии он человек. Тем самым сознание полного согласия с самим собой в нашем мышлении или же добросовестного стремления к такому согласию есть непосредственное сознание нашего утвержденного человеческого достоинства и приносит моральное удовольствие. Стремлением и производимой им гармонией доказывают себе, что образуют самостоятельное, независимое от всего, что не есть наша самость (Selbst), существо. Становятся причастны возвышенному чувству: я есть то, что я есть, потому что я этого хочу. Я мог бы захотеть позволить колесам необходимости продолжать двигать мною, я мог бы захотеть позволить определить мои убеждения впечатлениям, которые я получил в силу природы, склонностям моих страстей, мнениям, которые мне хотели привить мои современники; но я этого не хотел. Я вырвался, самостоятельно искал определенного мной самим направления; я стою ныне в этом определенном пункте и я добрался сюда посредством себя самого, собственного решения, собственными силами. Становятся причастны возвышенному чувству: я всегда останусь тем, что я есть сейчас, потому что я всегда буду хотеть этого. Содержание моих убеждений будет, правда, изменено продолжающимися исследованиями, но важно не это. Никогда не изменится их форма. Я никогда не признаю за чувственностью, за какой-нибудь вещью вне меня влияния на образование моего способа мыслить; я всегда буду оставаться, насколько будет хватать моего кругозора, в согласии с самим собой, потому что я всегда буду хотеть этого. Это строгое и резкое отличие нашей чистой самости от всего, что не есть мы Сами, есть истинный характер человечности; сила и охват этого чувства самости определяет степень нашей гуманности; а она — все наше достоинство и все наше блаженство. С этой непоколебимой убежденностью в том, что он всегда останется в согласии с собой, решительный друг истины спокойно шествует путем исследования, не боясь ожидающих его препятствий. Того, кто еще не стал по-настоящему Одним с собой, чего он, собственно, ищет и хочет, больше всего пугает, когда он на своем пути встречает положения, противоречащие всем его прежним мнениям и мнениям его современников и предшественников; и эта пугливость определенно есть одна из основных причин, почему человечество так медленно продвигается вперед по пути к истине. Тот, кто ищет истину ради нее самой, полностью свободен от этой пугливости. Он отважно смотрит в лицо любому, сколь угодно странному следствию. Вопрос не в том, имеет оно странный или привычный вид, противоречит ли оно его мнению и всем прежним мнениям. Вопрос состоит в том, согласуется ли оно, насколько можно об этом судить, с законами мышления или нет, это он и исследует. Выяснится, что согласуется, — он примет его как священную досточтимую истину; выяснится, что не согласуется, — он отбросит его как заблуждение, не потому, что оно противоречит общему мнению, а потому, что оно, насколько он может судить, противоречит законам мышления. До тех пор он совершенно нейтрален в отношении него; он не поднимает вопроса о его содержании, оно ему известно, он должен исследовать его форму. С холодным спокойствием и твердой решимостью смотрит он на суматоху человеческих мнений вообще и своих собственных соображений и сомнений. Она взвихряется и бушует вокруг него, но не в нем. Он сам спокойно смотрит на эту бурю из своей недостижимой твердыни. В свое время он прикажет ей и она, волна за волной, уляжется. Он желает лишь гармонии с самим собой и осуществляет ее настолько, насколько далеко он продвинулся. Далее в его мнениях еще беспорядок, это не его вина, ведь туда он еще не добрался. Он доберется и туда, и тогда этот беспорядок претворится в прекраснейший порядок. Что же, в конце концов, было бы самым трудным на этом пути? Предположим, что в качестве последнего результата своего стремления к истине он нашел бы, что вообще нет никакой истины и достоверности, или потому, что конечный разум ограничен, что, впрочем, невозможно, или потому, что он как индивидуум ограничен. Он подчинился бы даже и этой судьбе, горчайшей из тех, что могли бы ему выпасть; ведь он, хотя и несчастен, но безвинен; он знает о честности своего исследования, и это заменяет ему любое счастье, какое он может иметь. Так же спокоен — если стоит упоминать об этом обстоятельстве — останется решительный друг истины в отношении того, что станут говорить о его убеждениях другие, если он будет обязан им о них сообщить; а ученый всегда обязан, так как он исследует не только для себя, но и для других. Ведь вопрос не в том, мыслим ли мы согласно с другими, а в том, согласно ли с собой. Если да, то мы, без всякого нашего содействия и опроса мнений, можем быть уверены в том, что оно согласуется и с мышлением других, тех, кто в согласии с самим собой; ведь сущность разума во всех разумных существах. Одна, и повсюду та же. Как мыслят другие, мы не знаем и не можем исходить из этого. Мы можем постичь, как должны мыслить мы, если хотим мыслить разумно; и так, как должны мыслить мы, должны мыслить все разумные существа. Все исследования должны происходить изнутри, а не снаружи. Я не должен мыслить, как мыслят другие; но я должен принять, что другие должны мыслить так же, как должен мыслить я. Достойная ли это цель для разумного существа — стремиться к согласию с теми, кто не согласен с самим собой? Чувство силы, прилагаемой ради формальной истины, приносит чистое, благородное, непреходящее удовольствие. Такое удовольствие нам может принести только то, что есть наша собственность, что мы приобрели себе достойным употреблением своей свободы. То, что, напротив, дано нам извне без нашего содействия, не приносит чистого самоудовольствия. Оно не наше и может быть также вновь забрано у нас, как было дано; в нем мы наслаждаемся не самими собой, не нашей собственной заслугой и нашей собственной ценностью. Так обстоит дело, в особенности, с силой духа. То, что называют светлой головой, врожденным талантом, улыбкой природы, не является предметом разумного самоудовольствия, ведь в этом не имеют никакой собственной заслуги. Если я получил более чувствительную, деятельную организацию, если с момента моего вступления в жизнь на нее было произведено более сильное и целесообразное воздействие, то что совершил здесь я? Разве я придумал эту организацию, выбрал ее среди многих, усвоил ее себе? Разве я рассчитал и осуществил те воздействия, которыми встретила меня при моем вступлении жизнь? Моя сила есть моя, лишь насколько я произвел ее посредством свободы; но кроме ее направления я не в состоянии ничего в ней произвести; и в этом-то и состоит истинная сила духа. Слепая сила не есть сила, скорее бессилье. Однако направление я даю ей посредством свободы, ее правило состоит в том, чтобы всегда действовать в согласии с самой собой; до того она была чуждой силой, силой Безвольной и Бесцельной природы во мне. Эта сила духа укрепляется и повышается употреблением, и это повышение приносит удовольствие, ведь оно есть заслуга. Оно приносит подъем сознания; я был машиной и мог остаться машиной; я своими силами, по собственному побуждению сделал себя самостоятельным существом. Тем, что я теперь с легкостью, свободно направляюсь к моей собственной цели, я обязан себе самому. Этим доверием к себе, этой смелостью, с которой я предпринимаю то, что я должен предпринять, этой надеждой на успех, с которой я приступаю к работе, я обязан себе самому. Силой духа одновременно укрепляется моральная способность, и она сама моральна. Обе внутренне взаимосвязаны и взаимно воздействуют друг на друга. Любовь к истине подготавливает к моральной доброте и в себе уже есть ее вид. Тем самым, что все свои склонности, излюбленные мнения, соображения, все, что есть вне нас, свободно подчиняют законам мышления, привыкают склоняться и умолкать перед идеей закона; и это свободное подчинение само есть моральное действие. Господствующая чувственность в равной степени ослабляет интерес как к истине, так и к нравственности. Если первый ее побеждает, то одержана победа и для добродетели. Свобода духа сбрасывает с него в Одном отношении оковы и — во всех остальных. Тот, кто в разыскании истины пренебрегает всем, что находится вне его, тот научится пренебрегать им и вообще во всех своих действиях. Решительность в мышлении необходимым образом ведет к моральной доброте и моральной силе. Я не добавлю больше ни слова, чтобы дать почувствовать достоинство этого строя мысли. Кто способен на него, тот чувствует его уже по одному описанию; для того, кто не чувствует, он навечно останется неизвестным.
<< | >>
Источник: Иваненко А.А.. Философия как наукоучение: Генезис научного метода в трудах И. Г. Фихте.. 2012

Еще по теме И.Г. ФИХТЕ.ОБ ОЖИВЛЕНИИ И ПОВЫШЕНИИ ЧИСТОГО ИНТЕРЕСА К ИСТИНЕ:

  1. § 2. Обоснование повышенной ответственности за вред, причиненный источником повышенной опасности
  2. 3. 4. ОБРЯД ОЖИВЛЕНИЯ АТРИБУТОВ
  3. § 3. «Критика чистого разума»
  4. «Критика чистого разума»
  5. Иваненко А.А.. Философия как наукоучение: Генезис научного метода в трудах И. Г. Фихте., 2012
  6. Развитие эмоциональной сферы. Комплекс оживления.
  7. Переплетение политических интересов и согласование интересов
  8. Диалектика И. Г. Фихте.
  9. ФИЛОСОФИЯ ФИХТЕ
  10. Фихте (Fichte)
  11. Если вы сейчас проявите интерес к своим детям,потом они проявят интерес к вам. Для обдумывания, обсуждения и практического применения
  12. Истина как основа, цель познания и критерий истины
  13. Истину или то, что выдается за истину, исследовать и испытывать