<<
>>

д)Взлет и упадок неоазиатского строя.

?… существующая советская и партийная бюрократия…

не изменится она и от того, что в ней будет проведена чистка:

относительную ее полезность и абсолютную ее

необходимость, конечно, я не отрицаю?.

Х.

Раковский, 1928 г.**

Хотя монополистический капитализм почти остановил прогресс производительных сил в 30-е годы*** и вновь пришел к тому же сегодня, однако в конце XIX – начале XX века он несомненно был прогрессивным этапом в развитии человечества: без огромных капиталовложений в научно-техническую модернизацию, которые осуществляли крупные фирмы (становившиеся при этом и благодаря этому монополиями), нечего было бы и думать о том скачке вперед, который произошел в развитии производительных сил в то время. Неоазиатский строй в начале своего существования тоже был прогрессивным – и сам по себе, и в силу того, что после второй мировой войны он на некоторое время заставил монополистический капитализм снова стать более-менее прогрессивным. Для 20-х – 50-х гг. верно, что ?система планового управления СССР, сконцентрировав силы и средства на ключевых участках народного хозяйства, позволила в сжатые исторические сроки успешно решить весьма сложные задачи по обширной перестройке производственной и социальной структуры в стране (говоря короче, по индустриализации страны - В. Б). Тем самым данная система практически доказала свою действенность и высокую эффективность? [45, c. 304].

То же самое можно повторить (подставив соответствующие даты) и обо всех других неоазиатских государствах.

Однако еще в 30-е годы, в лучшие времена неоазиатского строя, было замечено, что он создает далеко не лучшие условия для повышения качества продукции и внедрения научно-технических новинок в производство. Троцкий писал:

? Прогрессивная роль советской бюрократии совпадает с периодом перенесения важнейших элементов капиталистической техники в Советский Союз. На заложенных революцией основах совершалась черновая работа заимствования, подражания, пересаживания, прививки. О каком-нибудь новом слове в области техники, науки или искусства пока еще не было и речи. Строить гигантские заводы по готовым западным образцам можно и по бюрократической команде, правда, втридорога. Но чем дальше, тем больше хозяйство упирается в проблему качества, которое ускользает от бюрократии, как тень. Советская продукция как бы отмечена серым клеймом безразличия? [652, с. 228].

Через 60 с лишним лет Троцкому вторил ?легальный марксист?, официозный экономист Олдак:

?… в 30-е годы… Страна жила в условиях осажденной крепости и решала задачу, которую можно было бы определить как экстенсивный рост – увеличение производства базовых народнохозяйственных продуктов (уголь, металл, цемент, нефть, зерно, ткани), создание определенного количества машин и оборудования (тракторов, автомобилей, станков) заданного технического уровня (мировой технический уровень в те годы менялся очень медленно).

…Сегодня предприятия могут выйти на мировой уровень, если они будут действовать по формуле ?обгоняй, не догоняя?.

Между тем план нацеливает на рост объемов в рамках уже созданных образцов. Ничего другого прямое адресное планирование ?делать не умеет?. Под прикрытием иллюзорной планомерности и высокого централизма набирал силу механизм торможения, разрослось огромное холостое производство? [479, с. 74, 78].

В конце концов, накануне распада СССР производство в этом государстве, уже переставшем быть неоазиатским, далеко отстало от его же науки:

? По подсчетам экономистов, в стране имеется такой объем научно-технических новшеств, что одновременное их внедрение позволило бы поднять эффективность производства в 4-5 раз? [19, c. 63].

В период разложения неоазиатского строя в производство все труднее внедряются достижения как собственной, так и зарубежной науки. В период же расцвета этого строя достижения зарубежной науки (если они уже получили всеобщее признание в научном мире и, как правило, если уже были внедрены за рубежом в производство) внедрялись в производство гораздо легче, чем достижения науки собственной. Тем не менее, неоазиатские государства (особенно СССР) вкладывали в науку (особенно в период своего расцвета) очень большую долю национального дохода, и неоазиатская наука довольно-таки неплохо развивалась. Объяснение последнему простое: прогрессирующие неоазиатские государства жили в условиях ?осажденной крепости? и готовились, в случае необходимости, проводить политику автаркии во всех сферах производства – в том числе и в сфере производства знаний.

Другую картину являет нам Япония. После второй мировой войны эта капиталистическая страна, в экономике которой доля отношений авторитарной собственности и авторитарного же управления была крайне высока (несмотря на кое-какие антимонопольные меры, принятые под давлением американских оккупантов), внедряла в свою экономику достижения в основном зарубежной науки. Этим Япония похожа на СССР; резкое же отличие заключается в том, что она очень мало тратила на свою науку (с 60-х до 80-х гг. включительно – в три раза меньше, чем на образование [479, с. 32-33]. Иными словами, на усвоение уже сделанных открытий тратилось в три раза больше, чем на новые открытия) и довольно плохо ее развивала – и при этом стала одной из самых высокоразвитых индустриальных стран. Короче говоря, Япония покупала по дешевке, а зачастую просто воровала у западных держав (на что те по большей части смотрели сквозь пальцы) новейшие технологии. Позволяли ей это по той же самой причине, по какой подняли ее экономику на американские денежки после войны и вообще позволили ей вырасти в опаснейшего конкурента западных империалистических держав: чтобы накормить и успокоить японских пролетариев и не допустить прихода тамошних коммунистов к власти.

В обоих случаях основной причиной, по которой достижения зарубежной науки внедряются в производство с большей легкостью, чем достижения науки отечественной, является замонополизированность экономики, слишком высокая доля в ней отношений авторитарного управления и собственности. Только очень сильные внешние стимулы – полное отсутствие притока в данное государство зарубежных научных достижений и сильнейшее экономико-политическое давление извне (более сильное, чем на СССР в 30-е годы) – могут заинтересовать неоазиатское государство или монополии типа японских в том, чтобы эффективно внедрять в производство достижения отечественной науки. И только очень молодые, укомплектованные очень свежими и еще очень мало коррумпированными кадрами неоазиатские государства или монополии типа японских смогли бы удовлетворить этот свой интерес.

Конечно, теоретически мыслимы и другие варианты. Можно представить себе, например, неоазиатское государство, экономика которого ориентирована главным образом на внешний рынок* и которое вдруг изолировали от притока научных достижений извне; бюрократия подобного государства могла бы оказаться очень сильно заинтересована в эффективном внедрении достижений отечественной науки в производство и удовлетворить этот интерес, даже будучи довольно-таки несвежей и коррумпированной и не испытывая при этом сильного давления извне во всех прочих отношениях. Однако общественные условия, в которых подобное государство могло бы возникнуть, вряд ли когда-нибудь сложатся на Земле.

Как видим, даже в период своего расцвета неоазиатский строй был прогрессивен далеко не на 100%. Но все-таки в тот период он был более прогрессивен, чем регрессивен. Кроме того, его появление на свет было почти неизбежным**, поскольку:

а) после того, как весь мир стал единым социальным организмом и в нем воцарился монополистический капитализм, неизбежным стало попадание ряда средне- и слаборазвитых регионов в такую экстремальную ситуацию, из которой при отсутствии внешней помощи возможны только два выхода: или экономическая катастрофа и быстрая деградация, или относительное освобождение* от экономической и политической зависимости от высокоразвитых империалистических держав – и максимальное напряжение всех сил общества для выхода из экстремальной ситуации; при этом второй выход возможен лишь при условии максимальной бюрократической централизации управления экономикой, политической и духовной жизнью страны;

б) неизбежным стало также и то, что до тех пор, пока хотя бы один из таких регионов не пошел по второму пути и не стал серьезным соперником сильнейших империалистических держав, никакая внешняя сила – за исключением разве что инопланетян – не помогла бы этим регионам выйти из экстремальной ситуации;

в) неизбежным стало и то, что практически во всех этих регионах буржуа (а тем более – остатки докапиталистических эксплуататоров) оказались бы неспособными самостоятельно, без внешней помощи повести свое общество по второму пути;

г) наконец, неизбежным стало то, что в некоторых из этих регионов** эксплуатируемые классы (пролетариат, часть мелкой буржуазии и капиталистических администраторов, остатки докапиталистических эксплуатируемых) оказались бы заинтересованными и способными свергнуть своих прежних эксплуататоров и выделить из своей среды новых, которые и повели бы подвластные им народы по второму пути***.

Так что прав был Раковский, когда признавал ?относительную полезность и абсолютную необходимость? бюрократии, правившей СССР.

* * *

О том, как именно неоазиатская бюрократия в СССР мобилизовывала все силы общества на хотя бы частичный выход страны из-под экономической зависимости от высокоразвитых капстран, на укрепление ее политической независимости и вообще на ее выход из той экстремальной ситуации, в которую страна попала во время первой мировой войны; иными словами, о том, как именно неоазиатская бюрократия организовывала индустриализацию экономики СССР (тем самым подводя технический базис под проводившуюся ею модернизацию вооружений СССР) – об этом сжато и емко написал Егор Гайдар:

?Общеизвестно, что в Советском Союзе коллективизация, насильственное изъятие значительной части сельскохозяйственной продукции позволили снизить оплату труда в традиционном (сельскохозяйственном) секторе, и за этот счет образовать дополнительные финансовые ресурсы для формирования индустриального сектора экономики. Кроме того, снижение уровня жизни крестьян позволило получить мощный приток трудовых ресурсов в город. Тем самым удавалось обеспечивать не только высокие темпы роста индустрии, но также долю накопления в ВВП существенно более высокую, чем это было бы возможно в рамках рыночной индустриализации. Причем – и это очень важно – главным инструментом снижения уровня жизни в традиционном секторе и мобилизации соответствующих ресурсов на нужды индустриализации, явилось государственное принуждение в самых разных формах, вплоть до гулаговского террора? [748, с. 43-44].

Неоазиатская бюрократия проводила вполне осознанную политику снижения уровня жизни крестьян с целью выдавливания их в города:

?…уступки колхозному крестьянству простирались до определенной грани, за которой Сталин сознательно тормозил рост его благосостояния. На совещании в ЦК по вопросам коллективизации (июль 1934 года) он цинично заявил по поводу предложения о создании в колхозах подсобных промыслов, перерабатывающих предприятий и т. д.: ?Откуда же вы рабочих получите в городах… если у колхозов дела пойдут лучше… Если колхознику дать вполне достаточную обеспеченность, то он никуда на завод не пойдет, а вот на подземельные работы их и на аркане не затащишь?. Иными словами, Сталин недвусмысленно провозгласил, что необходимо поддерживать заведомо более низкий уровень жизни колхозного крестьянства, чем рабочих, - дабы ?экономическим способом? побуждать колхозников идти на самые тяжелые и непривлекательные работы в промышленности.

Еще более жесткую политику Сталин проводил по отношению к единоличникам…? [557, c. 25].

Не будем морализировать по данному поводу. Лучше зададимся вопросом: была ли неизбежной именно такая форма перекачки трудовых ресурсов из деревни в город?

Можно представить себе еще два варианта такой перекачки. Первый – переселение крестьян из деревень в города в порядке прямого приказа: от каждой деревни по столько-то человек на такие-то предприятия… На такую меру правившая СССР бюрократия, естественно, пойти не могла: слишком многих пришлось бы принуждать к переселению, это неизбежно привело бы к социальному взрыву и крушению ее власти.

Второй вариант – не снижая уровня жизни крестьян в деревне, повысить уровень жизни рабочих в городе, тем самым привлекая крестьян в город. Но откуда бы неоазиатская бюрократия взяла средства на такое дело? Зависимых от СССР территорий, которые можно было бы ограбить, до второй мировой войны еще почти не было; выгодно торговать на мировом рынке, не попадая при этом в сильнейшую экономическую и политическую зависимость от высокоразвитых империалистических держав, было невозможно*. Так что второй вариант тоже был исключен. У правившей СССР бюрократии оставался лишь один путь – тот, по которому она и пошла. Как видим, он был неизбежен.

Почему бюрократия СССР не пошла по этому же пути более рационально, с меньшей затратой человеческих жизней и материальных ресурсов? Ответ на этот вопрос следует искать, изучая расстановку классовых сил в стране и борьбу интересов внутри самой бюрократии (увязывая и то, и другое с расстановкой сил и экономической ситуацией во всем мире), причем изучая все это в развитии. Только не надо при этом указывать на паранойю Сталина, подлость его ближайшего окружения и т. п. как на одни из самостоятельных причин (факторов), обусловливающих выбор менее рациональной политики. Вся эта субъективная мелочь – не более, чем опосредствующие звенья в причинно-следственной цепочке, ведущей от основных причин к конечным следствиям; причем звенья эти такого рода, что их легко заменить другими без какого-либо заметного изменения конечных следствий. Если паранойя не помешала Сталину удержаться на верхушке бюрократической пирамиды – значит, именно такой психологический облик был в то время оптимальным для того, чтобы с наибольшим успехом играть роль вождя и не уступать ее конкурентам. Проводить кровопролитную и в ряде определенных отношений расточительную политику; ставить человеческую жизнь ни во что; быть крайне недоверчивым даже по отношению к самым близким людям; унижать и подавлять все, что проявляет малейшие признаки чувства собственного достоинства – именно такой образ действий нужен был тогда, чтобы удержаться на вершине власти, и параноику было легче придерживаться его, чем психически здоровому человеку. Однако если бы среди высших партийных чиновников в то время нашелся такой здоровый человек, который был бы достаточно умным, волевым и жестоким для того, чтобы в течение десятилетий придерживаться вышеописанного параноического образа действий и не сойти с ума, - такой человек оттеснил бы Сталина и сыграл бы роль вождя лучше него. И ничего бы не изменилось от этого в стране и в мире!

И упаси Маркс формулировать поставленный нами в начале предыдущего абзаца вопрос так: можно ли было пойти по этому пути более рационально? Такая формулировка предполагает, что действующий субъект пришел в общество, изменяемое его действиями, откуда-то извне, с уже сформированными потребностями, сознанием, волей, - и его действия становятся причиной развития общества наряду с закономерностями последнего. Короче говоря, поставить вопрос в такой формулировке ученый-обществовед имеет право, лишь говоря о действиях инопланетян. Между тем правившие в СССР бюрократы были такими же землянами, как и мы с вами, уважаемые читатели; их действия были всецело вплетены в причинно-следственную ткань общественного развития и по сути своей являлись не чем иным, как проявлением закономерностей последнего. Раз бюрократия поступила так, а не иначе, - значит, ее действия были существенно (=однозначно) детерминированы развитием общества, и задачей ученого является лишь выяснить, как именно они были детерминированы этим развитием.

Но вернемся к нашим крестьянам. Примерно по тому же пути вытеснения их в город, что и СССР, прошли и другие неоазиатские государства. Говорят, правда, что в Камбодже режим Пол Пота - Иенг Сари, наоборот, вытеснял рабочих в деревню. Но если хотя бы часть того, что говорят о полпотовском режиме, правда; если правда, что при нем – то есть в тот единственный исторический момент, когда в Камбодже было, кажется, что-то неоазиатское – производительные силы страны лишь регрессировали, ни разу не прогрессируя от начала до конца существования этого режима, - то это значит, что в Камбодже не было неоазиатского способа производства и соответствующей ему общественно-экономической формации, а был лишь неоазиатский уклад в рамках капитализма. Из этого в свою очередь следует, что для тех стран, где существовал неоазиатский способ производства, вытеснение крестьян в города путем искусственного занижения уровня их жизни можно признать очень существенной закономерностью процесса индустриализации (присущей, разумеется, восходящей фазе неоазиатского строя). Очень существенной – потому что хотя и можно теоретически представить себе неоазиатское государство, в котором бы эта закономерность вообще не действовала (т. е. не существовала), но реальные условия, в которых такое государство возникло и существовало бы, вряд ли когда-нибудь сложатся на Земле.

Как мы помним, неоазиатская экономика с ее максимальной замонополизированностью ориентирована главным образом на экстенсивный рост промышленного производства и лишь в малой (причем во все меньшей и меньшей) мере – на его интенсификацию. Это означает, что по завершении неоазиатской индустриализации (благодаря которой страна примерно в то же время выходит из экстремальной ситуации) темпы роста производительности труда начинают довольно быстро убывать, а рост издержек производства продолжается, причем с ускорением. В таких условиях для того, чтобы поддерживать хотя бы замедляющийся рост промышленного производства, надо ускорять рост количества ресурсов, затрачиваемых на производство, которые все труднее и труднее воспроизводить (в применении к людским ресурсам это означает: труднее не только и не столько повышать рождаемость, сколько давать все большему количеству людей все лучшее образование и квалификацию, обеспечивать все лучшее или хотя бы не худшее медицинское обслуживание, питание и т. п.) из-за замедления роста производительности труда. Таков механизм, посредством которого крайняя замонополизированность экономики приводит неоазиатский строй к застою, упадку и разложению в изначально неэффективный монополистический капитализм. Вот как описывает действие этого механизма (называя при этом неоазиатский строй социализмом) Егор Гайдар:

?В условиях же социалистической индустриализации масштабное принудительное перераспределение ресурсов из села приводит к тому, что высокие темпы индустриализации, повышение душевого ВВП, соответствующий рост спроса на продукты питания идет на фоне стагнации сельского хозяйства, долгосрочно деформированного самим механизмом первоначального социалистического накопления. Именно факторы, обусловившие аномально высокие темпы социалистической индустриализации (снижение уровня жизни сельского населения, максимально возможное перераспределение на этапе ранней индустриализации ресурсов из традиционной аграрной сферы), порождают и наиболее серьезную долгосрочную аномалию социалистического роста – расходящиеся траектории развития промышленности и сельского хозяйства.

В начале 60-х годов стало очевидно, что роль традиционного сектора в мобилизации финансовых ресурсов для индустриализации исчерпана. Это радикально изменило экономическую ситуацию. Начало 60-х годов в СССР – время, когда экономические преимущества, полученные за счет масштабного изъятия ресурсов из аграрного сектора, замещаются жесткой необходимостью расплачиваться за формы и масштабы этого изъятия. Проявляются болезненные долгосрочные последствия реализации избранной социалистической модели индустриализации. В СССР спасением системы явилось, как известно, открытие в этот же период колоссальных месторождений нефти и газа в Западной Сибири (и, по совпадению, резкий рост цен на эти товары на мировом рынке). Этот источник ресурсов отсрочил крах социализма.

Новый источник ресурсов, заменивший иссякший традиционный сектор, был найден. Однако хронический кризис коллективизированного (на самом деле – огосударствленного. – В. Б.) сельского хозяйства, дефицит продуктов питания – серьезная структурная проблема социалистической экономики, во многом определившая ее дальнейшее развитие. Китайская Народная республика, оказавшаяся в сходной ситуации в 70-е годы, вынуждена была, по существу, решительно отказаться от сложившейся социалистической модели экономического роста: там в одночасье (как сказали бы сейчас, ?шоковым методом?) были распущены сельскохозяйственные кооперативы и рядом с государственным сектором промышленности стал динамично развиваться частный сектор, в основном ориентированный на экспорт. Последнее стало возможным только благодаря наличию огромных трудовых ресурсов в сельском хозяйстве. В СССР же к рассматриваемому периоду этот источник ресурсов был полностью исчерпан, в результате возникла существенная модификация социально-экономических структур, получившая официальное название развитого, зрелого социализма. Его характерной чертой было падение темпов экономического роста на фоне консервативности сформировавшихся на предшествующем этапе производственных структур. Но содержание устаревших неэффективных отраслей и производств обходилось все дороже, росло структурное отставание от развитых рыночных экономик в ключевых отраслях, определяющих динамику научно-технического прогресса? [748, с. 45-47].

По Гайдару получается, что основная причина наших сегодняшних бед – глупость сталинской бюрократии, почему-то ?избравшей? такую ?модель? индустриализации, в которой не нашлось места частному сектору. Вот если бы частный сектор в СССР не был уничтожен в начале 30-х гг., тогда, оказывается, мы сегодня жили бы не хуже китайцев: у тех, как мы узнаем от Гайдара, бюрократия оказалась умнее нашей и вовремя возродила частный сектор, не дожидаясь того, как китайская деревня оскудеет рабочими руками и прочими ресурсами. Более того: эти умные китайские чиновники догадались ориентировать частный сектор преимущественно на экспорт!.. Все бы было понятно, но вот какой вопрос остается без ответа: почему же китайские бюрократы оказались умнее наших? Может, в генах у них это заложено, или им шаолиньские монахи полезной праны в уши надули?

Конечно же, птенцы гнезда сталинова были ничуть не глупее птенчиков Мао. Ларчик открывается просто: в 70-е годы крупнейшие монополистические группировки, контролирующие мировой рынок, впустили Китай на него на гораздо более выгодных условиях, чем СССР в то же время - и уж конечно на многократно более выгодных условиях, чем СССР в 20-30-е гг. Вот поэтому-то Дэн Сяопин и его команда сумели, реставрируя капитализм, заодно и ?народ накормить? (весьма плохо накормить, надо сказать*), и производительность труда продолжать поднимать, и ни одну отрасль экономики не разрушить. Китай сыграл на противостоянии двух супердержав – СССР и США – и их сателлитов. Грозя СССР войной, он застраховал себя от столь же тяжелых экономических санкций, как те, которым в то же время ряд империалистических держав подвергал СССР: он продавал на мировом рынке свою продукцию, покупал у высокоразвитых капстран оборудование, новые технологии, услуги специалистов – и все это по довольно выгодным для себя ценам; и в то же время он не лег под высокоразвитые империалистические державы, пользуясь тем, что к 70-м годам он и сам уже стал – при помощи СССР – не слабой индустриальной державой. Вот почему китайской бюрократии удалось организовать реставрацию капитализма, не допустив такого упадка экономики, который был неизбежен для СССР. Так что нечего считать наших чиновников дураками: просто обстоятельства никогда за всю историю СССР не помогали им так, как помогли их китайским коллегам.

Но несмотря на то, что китайской бюрократии так подфартило, и Китай не избежал действия общих закономерностей разложения неоазиатского строя. И в Китае реставрированный капитализм оказался по большому счету изначально неэффективным: некоторый рост уровня жизни и производительности труда довольно быстро стал замедляться, и сегодня китайская экономика фактически находится в состоянии застоя, время от времени перемежающегося усиливающимися с каждым разом кризисами. В конце 90-х гг. стало очевидным, что китайский застой явно собирается переходить в упадок*. Те удачные обстоятельства, при которых в Китае произошла реставрация капитализма, лишь отсрочили этот неизбежный упадок – точно так же, как упадок СССР был отсрочен открытием западносибирского нефтегазового Эльдорадо. Законы истории перехитрить нельзя: и меньше всего на это способны те, кто считает, что человеческое общество можно, как детский ?Конструктор?, собрать по той или иной заранее выбранной ?хозяевами жизни? модели. Отрицая объективные законы исторического развития, буржуазные горе-теоретики вроде Гайдара обманывают не историю, а самих себя и тех, кто им верит.

* * *

Еще одним из механизмов, посредством которых замонополизированность неоазиатской экономики приводит - после того, как неоазиатское государство выводит страну из экстремальной ситуации – неоазиатский строй в данной стране к упадку и разложению, является то, что продвижение наверх по иерархической лестнице неоазиатского общества становится все более трудным для почти всех его членов.

Этот процесс начинает особенно ускоряться после того, как страна выходит из экстремальной ситуации. До этого же неоазиатское общество, напротив, открывает множеству людей из низших и средних классов невиданные ранее возможности подняться наверх. Все начинается с победоносной революции, сразу выносящей наверх – в эксплуататорский класс и средние слои общества – десятки процентов членов эксплуатируемых классов. И чем беспощаднее победители относятся к побежденным, тем б?льшая часть угнетенных классов требуется для того, чтобы занять опустевшие наверху места. Но вот что важно: до тех пор, пока неоазиатская страна не выйдет из экстремальной ситуации, большое количество мест наверху продолжает освобождаться даже после того, как аппарат неоазиатского государства оказывается полностью сформированным. Дело в том, что верхушка этого аппарата с целью вывода страны из экстремальной ситуации и упрочения своей власти (обе эти цели сливаются для верхушки воедино) дисциплинирует все общество своей страны – то есть не только государственных рабочих и низшие слои мелкой буржуазии, но и средние и высшие слои последней, и неоазиатских администраторов, а также саму неоазиатскую бюрократию – посредством жестокого террора*. В свою очередь, вождь точно так же дисциплинирует верхушку. Чем экстремальнее ситуация, тем более жестока борьба за власть, тем страшнее террор. Даже самые высшие бюрократы от него не застрахованы. Из рядов бюрократии постоянно идет огромный отсев в концлагеря и в мир иной. На опустевшие места выдвигаются кадры с более низких уровней социальной иерархии. Многие эксплуатируемые продолжают продвигаться в средние слои общества, многие представители средних слоев – в эксплуататоры. При этом происходит своего рода естественный отбор: выше поднимаются и дольше выживают наверху самые жестокие, беззастенчивые, хитрые, а среди них – самые умные, смелые, работящие (и наоборот: из самых умных, смелых, работящих – самые жестокие, подлые и хитрые). Короче говоря, наверх выходят все те люди, при слишком низком проценте которых в эксплуатируемых классах последние никак не могут совершить революцию.

Автор этих строк ни в коей мере не считает, что те люди, которые лучше других могут руководить, тем самым являются лучшими людьми. Однако фактом является то, что всякое свержение власти эксплуататоров невозможно без того, чтобы представители эксплуатируемых классов организовались достаточно авторитарно. Всякое победоносное восстание угнетенных возможно лишь в том случае, если среди них есть достаточно много людей, способных быть хорошими лидерами: умных, смелых, с быстрой реакцией, трудолюбивых…и хитрых, жестоких, достаточно беззастенчивых (слишком большая доля подлости в характере делает человека неспособным быть лидером революционеров, но некоторая ее доля обязательно должна быть в характере всякого, в том числе и революционного, лидера – иначе он просто не сможет командовать, то есть в тех или иных пределах манипулировать, людьми). Если же большинство таких людей уничтожается или/и уходит наверх, то широкомасштабное и победоносное восстание эксплуатируемых невозможно: оставшиеся внизу будут терпеть гнет, лишь иногда разражаясь локальными акциями стихийного, бесплодного и скоропреходящего протеста. Таким образом, победоносное восстание ?проклятьем заклейменных? возможно лишь в тех обществах, где потенциальным лидерам из рядов эксплуатируемых классов нет ходу наверх. Важно подчеркнуть, что не во всяком таком обществе, не на любой стадии развития таких обществ возможно победоносное восстание эксплуатируемых классов; но все те общества, где такое восстание возможно, относятся к числу именно таких.

Итак, неоазиатское общество в восходящей фазе своего развития давало дорогу наверх тем представителям эксплуатируемых слоев общества, которые обладали качествами потенциальных лидеров. (Одним из проявлений этого было всеобщее бесплатное начальное и среднее, а также по большей части – хотя и не всегда – бесплатное средневысшее и высшее образование). Это обеспечивало ему огромный запас прочности, и неоазиатский строй тогда был настолько стабилен, что надежды, которые питал Троцкий в 30-е гг. – надежды на то, что в ходе грядущей второй мировой войны рабочие и колхозники СССР поднимутся на политическую революцию против сталинской бюрократии – были совершенно несбыточными. Однако не только потенциальные лидеры могли самореализоваться в той системе: места освобождались не только среди начальников, но и среди никем не командующих ученых, инженеров и прочих высококвалифицированных интеллигентов – и миллионы талантливых и энергичных молодых людей, вышедших из низов, занимали эти места. Известен сформулированный в юмористической форме, но вполне истинный принцип Питера [cм.: 508]: в любой иерархической организации каждый ее член, продвигаясь наверх, достигает уровня своей некомпетентности и на нем застревает. Неоазиатское государство в восходящей фазе своего развития довольно эффективно снимало остроту этой проблемы (не будучи, впрочем, способным решить ее окончательно и бесповоротно), выбрасывая из своего аппарата многих из тех функционеров, которые достигли своего уровня некомпетентности, и открывая дорогу на их места тем людям, чьим уровнем некомпетентности являлась более высокая иерархическая ступень, чем та, на которой данные места находились.

Но вот неоазиатская страна выходит из экстремальной ситуации, и положение дел в корне меняется. Неоазиатская бюрократия перестает быть заинтересованной в ?большом терроре? как в стимуле прежде всего по отношению к себе, а также к высшей бюрократии аппарата насилия, государства в узком смысле слова; перестав быть необходимым условием выживания, такое самотерроризирование могло бы продолжаться, не затухая, лишь в том случае, если бы высшая бюрократия поголовно состояла из тяжелых мазохистов. Итак, террор высшей бюрократии неоазиатского государства по отношению к самой себе перестает быть ?большим?. Однако вследствие этого он с необходимостью уменьшается и по отношению к неоазиатским администраторам, к средней и мелкой бюрократии аппарата насилия, к прочей мелкой буржуазии, к государственным рабочим. Причин тому несколько. Во-первых, если постоянно стегать лошадь кнутом, то недолго ее и до изнеможения довести, а то и просто забить: поэтому даже не очень хороший хозяин так делать не будет. Во-вторых, ?большой террор? к тому времени лишается своего оправдания в глазах масс: после выхода страны из экстремальной ситуации уже никто не поверит, что такой террор нужен для чего-либо иного, кроме как для сохранения жестокой эксплуатации низших и средних слоев общества, - и недовольство масс резко возрастет, если террор вовремя не ослабеет. Наконец, третье: после прекращения ?большого самотерроризирования? высшей бюрократии средним и мелким бюрократам становится все труднее делать карьеру, и если продолжать терроризировать их и государственных рабочих по-сталински, то средние и мелкие бюрократы, воспользовавшись ростом недовольства последних, организуют и возглавят их восстание по всей стране; а если прекратить ?большой террор? по отношению к мелким и средним бюрократам, продолжая терроризировать по-сталински государственных рабочих, то потенциальные лидеры из среды последних, не имея возможности выбиться в средние и мелкие бюрократы, в свою очередь организуют и возглавят по всей стране восстание государственных рабочих*.

Обратим внимание на то, что мы только что заметили как бы вскользь: после прекращения ?большого террора? продвижение гражданина неоазиатского государства по лестнице бюрократической иерархии последнего (= по лестнице социальной иерархии неоазиатского общества) замедляется. Из низов наверх выбивается все меньше и меньше людей за один и тот же промежуток времени уже потому, что бюрократы спокойно доживают до старости на своих постах. Но не только поэтому: резкое замедление текучки кадров в госаппарате после прекращения ?большого террора? приводит к тому, что бюрократам становится гораздо легче завязывать и упрочивать ?неформальные? связи между собой, а значит, коррумпироваться. Вследствие этого места на том или ином уровне иерархии госаппарата начинают все чаще передаваться по наследству; механизм замещения бюрократических кадров все больше и больше приходит в соответствие с анекдотом времен застоя:

- Может ли сын генерала стать маршалом?

- Нет, потому что у маршалов тоже есть дети.

Короче говоря, ослабление государственного террора не только само по себе является исчезновением одного из важных стимулов к повышению производительности труда (или, по крайней мере, к удержанию ее на заданном уровне), но и сильно – причем все сильнее и сильнее – ослабляет самый существенный для неоазиатского строя стимул: карьерный. Один из многих результатов ослабления карьерного стимула в неоазиатской экономике (общее имя этим результатам – застой, упадок, разложение) неплохо описывает Александр Шубин:

?Затраты значительных средств на строительство новых объектов вовсе не означали ускорения их ввода в действие. …В условиях тотальной нехватки ресурсов массовый масштаб приобрело недоосвоение выделенных фондов. …Хозяйственникам нравился не результат, а сам процесс освоения средств. Но если раньше амбиции руководителей перевешивали эту запрограммированную неэффективность, то теперь бюрократический рынок брал верх над экономикой дефицита, приводя к состоянию покоя даже, казалось бы, ненасытный ?насос? монополизированной индустрии. Причину этого следует искать…в главном двигателе экономики дефицита – принципе карьеры. Карьерная стагнация (?стабилизация кадров?)…не могла не привести к стагнации экономического развития, основанного на карьерных стимулах? [743, c. 69].

?Стабилизация кадров? не только лишает все неоазиатское общество, сверху донизу, стимула к повышению производительности труда. Она же приводит к тому, что в средних и низших слоях общества накапливается все больше и больше потенциальных лидеров, ищущих и не находящих простора для самореализации. От чего неоазиатская бюрократия пытается уйти, ослабляя свой террор над подвластными ей классами после выхода страны из экстремальной ситуации, к тому она вновь с необходимостью приходила в очень скором времени: в низших и средних слоях общества недовольных становилось все больше и больше.

Может ли такой рост недовольства завершиться победоносным восстанием государственных рабочих еще до того, как процесс реставрации капитализма в данной неоазиатской стране станет необратимым? Может – но лишь в том случае, если в капиталистических странах к тому моменту начнется сильное, одерживающее победы и отзывающееся громким эхом по всему миру восстание пролетариата. Если же мировой пролетариат не начнет бороться за власть, то и государственные рабочие неоазиатских стран не начнут этого: слишком уж стабильное, без резких перепадов уровня жизни, существование - хоть и скудное, но более-менее гарантированное - обеспечивает им неоазиатский способ производства до тех пор, пока окончательно не приходит в упадок. Сам по себе рост недовольства среди государственных рабочих, неоазиатских администраторов и мелкой буржуазии – это лишь одна из причин, заставляющих неоазиатскую бюрократию ускорять реставрацию капитализма, и одно из средств этой реставрации. И не более того.

На протяжении всего своего существования высшая бюрократия всякого неоазиатского государства пытается стимулировать рост производительности труда не только перспективой карьеры и террором, но и более-менее денежными стимулами. По отношению к государственным рабочим это проявлялось в стремлении более прямо и однозначно увязать такую форму их поощрения, как увеличение их пайка, с повышением производительности их труда (?сдельная? оплата труда, сама по себе еще не свидетельствующая о превращении рабочей силы в товар в какой бы то ни было мере, но позволяющая интенсивно трудящемуся работнику чаще ходить на рынок, где торгуют мелкие буржуа, и применять часть своей зарплаты как настоящие деньги); по отношению же к неоазиатским администраторам и самим высшим бюрократам это выражалось в большем или меньшем увеличении их самостоятельности по отношению к начальнику (т. е. в некотором увеличении доли отношений частной собственности и индивидуального управления в системе неоазиатских производственных отношений). До тех пор, пока неоазиатские страны не выходили из экстремальной ситуации, применение таких стимулов то усиливалось*, то ослабевало, но никогда не переходило в необратимый процесс реставрации капитализма. После того, как неоазиатская страна выходит из экстремальной ситуации, этот процесс начинается:

во-первых, потому, что неоазиатская бюрократия вынуждена отказаться от ?большого террора? и благодаря этому не только утрачивает в его лице стимул повышения производительности труда, но и кладет начало процессу утраты другого стимула – карьерного, что вынуждает ее все расширять и расширять узаконенное применение денежных стимулов;

во-вторых, потому, что все большее число представителей высшей неоазиатской бюрократии и неоазиатских администраторов не дожидаются того, когда будут узаконены те или иные изменения в экономических отношениях, направленные к реставрации капитализма, и начинают осуществлять такие изменения, опережая развитие законодательства – то есть начинают реставрировать капитализм в сфере ?теневой экономики?. В это дело начинают активно втягиваться и наиболее инициативные ?потенциальные лидеры? из среды государственных рабочих – как правило, через преступные группировки, которые именно с началом нисходящей фазы развития неоазиатского строя начинают не просто сотрудничать с теми или иными представителями неоазиатской бюрократии, но срастаться с наиболее обуржуазившейся ее частью (которая тем временем все увеличивается) до полной неразличимости [cм.: 743, с. 89-91]. Короче говоря, ?потенциальные лидеры? из всех слоев общества, стремясь самореализоваться, идут по пути наименьшего сопротивления: а таким путем после выхода страны из экстремальной ситуации, требующей максимальной централизации управления экономикой, после прекращения ?большого террора? и вызванного этим возрастания количества ?неформальных? связей между бюрократами, одним словом, после начала загнивания неоазиатского строя стала именно реставрация капитализма.

Раз уж мы заговорили о мафии… Вообще-то говоря, в любой стране, где царит монополистический капитализм, всякая мафиозная организация является капиталистической фирмой, а все самые крупные группировки монополистической буржуазии (и многие группировки помельче) вместе с тем являются верхушками мафиозных организаций. Однако если в тех капиталистических странах, где никогда не было неоазиатского строя, многие монополии изначально сформировались в большой мере отдельно от мафиозных организаций и лишь затем включились в их систему, то в бывших неоазиатских странах всякая капиталистическая монополия изначально включена в эту систему. Это обусловлено тем, что даже в том гипотетическом случае, если бюрократия неоазиатского государства узаконит реставрацию капитализма до начала этого процесса (а тем более в реальности, в которой узаконение реставрации капитализма может произойти не иначе, как уже после того, как этот процесс начался и заставил себя узаконить), поделить принадлежавшую государству экономику между несколькими монополиями никак невозможно без больших разборок между бюрократами, не укладывающихся в рамки закона; а в таких разборках могут выжить лишь те группировки бюрократии, которые успели включиться в систему организаций, имеющих своей целью обеспечивать безнаказанное нарушение закона – то есть мафиозных организаций.

Конечно, те современные страны, в которых капитализм является результатом разложения неоазиатского строя, отличаются друг от друга и от самих себя в разные периоды своего существования по той степени, в какой монополии этой страны слиты с мафиозными организациями, в систему которых они включены. Например, в Китае эта степень сегодня, пожалуй, поменьше, чем в республиках бывшего СССР; если же сравнивать степень мафиозности китайской и ?советской? буржуазии в те моменты, когда реставрация капитализма в этих странах была фактически узаконена – конец 70-х в Китае и конец 80-х в СССР – то разница будет гораздо значительней. Объясняется это тем, что, как мы уже говорили выше, международная экономическая и политическая ситуация в 70-е гг. позволила китайской бюрократии достаточно рано узаконить реставрацию капитализма и форсировать ее – настолько рано (практически сразу после того, как Китай вышел из экстремальной ситуации и правившая им бюрократия прекратила ?большой террор?), что среди неоазиатских администраторов и государственных рабочих еще не успела накопиться большая доля недовольных своей судьбой потенциальных лидеров (то есть питательная среда криминальных группировок еще была не очень велика, и они не настолько разрослись и окрепли, как в СССР в 80-е гг.). Но то, что не успела сделать китайская неоазиатская бюрократия – срастись с мафией так же плотно, как ее коллега в СССР, – сейчас успешно доделывает китайская буржуазия, и недалек тот день, когда она догонит буржуазию бывшего СССР по степени своей мафиозности: в условиях изначально неэффективного монополистического капитализма каждый шаг бизнесмена не может не входить в противоречие с законом, и чтобы выжить в таких условиях, надо все глубже и глубже погружаться в систему организаций, имеющих своей целью обеспечивать постоянное безнаказанное нарушение закона. Так что и китайский капитализм не обойдет та же криминальная судьба, которая постигла капитализм в бывшем СССР.

Кстати, а что же происходит с потенциальными лидерами в средних и низших слоях общества бывших неоазиатских стран после реставрации в них капитализма? Выходят ли они наверх, или же продолжают накапливаться в своих социальных слоях?

В самом начале существования реставрированного капитализма для потенциальных лидеров из низших и средних слоев общества открывается некоторое количество ниш наверху, которые они заполняют, реализуя себя в бизнесе, мафии и даже через карьеру в государственном аппарате. Хотя подавляющее большинство мест в классе буржуазии занимает бывшая неоазиатская бюрократия и верхний слой бывших неоазиатских администраторов, однако они в той или иной мере делятся собственностью на производительные силы и политической властью с энергичными и предприимчивыми выходцами из низов. Особенно щедро им приходится делиться с ?выскочками? в тех бывших неоазиатских странах, где реставрация капитализма шла относительно медленно и долго не узаконивалась, период ?стабилизации кадров? затянулся надолго, и в силу этого окончание реставрации капитализма сопровождалось большими социально-политическими потрясениями, в ходе которых потенциальные лидеры из средних и низших слоев общества заставляли господствующий класс впустить их в свою среду. Хорошими примерами могут служить СССР и (в еще большей мере) некоторые страны Восточной Европы – в противоположность Китаю, где бывшая неоазиатская бюрократия сумела стать буржуазной и при этом допустить в свою среду помимо бюрократической карьеры или в порядке ускорения последней относительно малый процент ?новичков?. Но очень скоро двери наверх захлопываются и наглухо закрываются: все мало-мальски значительные и стабильно существующие ниши в бизнесе, мафии, госаппарате, политике* оказываются заполнены; те, кто их занимает – будь то старые бюрократы, их дети или ?выскочки? - превращаются в очень замкнутый социальный слой, почти в касту, принадлежность к которой начинает передаваться почти исключительно по наследству. Одно из ярчайших проявлений этого – то, что сегодня в бывших неоазиатских странах хорошее среднее и все то высшее образование, которое пользуется хотя бы каким-то спросом на рынке труда, стало платным либо в узаконенном порядке, либо помимо закона; впрочем, такое образование можно получить и не прямо, а как бы опосредованно за плату – проще говоря, по блату. И эта ситуация не изменится до тех пор, пока человечество не содрогнется от великих социальных потрясений, порожденных грядущим большим империалистическим переделом мира: в условиях застоя и упадка экономики, которые будут продолжаться в бывших неоазиатских странах до тех пор, пока они живут при своем изначально неэффективном капитализме – а ведущие империалистические державы не дадут им сделать их капитализм эффективнее и вообще не дадут никаких существенных уступок (за редкими исключениями, лишь подтверждающими правило) до тех пор, пока по миру не пойдет волна революций, – накапливающимся в пролетариате и в низших слоях средних классов этих стран ?потенциальным лидерам? не светит никаких перспектив выбиться наверх. И даже при том, что рождаемость в бывших неоазиатских странах по большей части падает, а детская смертность растет, среди пролетарской молодежи этих стран скоро станет очень велик процент таких людей, которым тесно жить на одной земле с ?новыми русскими?, ?новыми латышами?, ?новыми албанцами?, ?новыми узбеками?, ?новыми китайцами? и т. п.

К чему направлена эта тенденция? Обратимся к истории, и пусть нашим экскурсоводом по ней будет только что цитированный нами в примечании Г. К. Ашин – солидный, до мозга костей буржуазный профессор МГИМО, которого никак не обвинишь в любви к революциям и революционерам:

“ Крах самодержавия во многом был связан с крахом закрытой сословной элиты. Среди контрэлиты, возглавившей борьбу неэлит, прежде всего рабочего класса, крестьянства, победителями оказались левоэкстремистские силы во главе с большевиками.

…послереволюционная система рекрутирования элиты была менее закрытой, чем дореволюционная. Возможность элитной карьеры открылась перед гораздо большей частью населения страны, чем до революции. …Можно даже утверждать, что в историческом плане это было бы шагом вперед”*.

Складывается такое впечатление, что образ нашего будущего в XXI веке мы можем увидеть в нашем прошлом всего лишь столетней давности. Однако этому впечатлению вроде бы противоречит тот факт, что современный пролетариат республик бывшего СССР весьма пассивно - не в пример пролетариату бывшей Российской империи сто лет назад - переносит все издевательства со стороны своих эксплуататоров.

Почему дело обстоит именно так - и будет ли оно обстоять так и дальше? Об этом речь пойдет в следующей главе.

<< | >>
Источник: Бугера В. Е.. Сущность человека / В. Е. Бугера. – М., Наука. – 300 с.. 2005

Еще по теме д)Взлет и упадок неоазиатского строя.:

  1. 6. Упадок капитализма и неоазиатского строя. а)Загрязнение окружающей среды.
  2. 4. Семейные отношения при капитализме и неоазиатском строе.
  3. г)Деньги при монополистическом капитализме и неоазиатском строе.
  4. ГЛАВА IV. КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ § 1. ПОНЯТИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ
  5. 2. Неоазиатский способ производства.
  6. РОССИЯ НА ВЗЛЕТЕ...
  7. Взлет Годуновых
  8. 5. Взлет и падение дополнительности
  9. Глава 3. Капитализм и неоазиатский способ производства.
  10. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ «ПРОФСОЮЗНОЙ ОППОЗИЦИИ»
  11. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ 105
  12. 3. Нация как тип общности, соответствующий капитализму и неоазиатскому общественному строю. а) Что такое нация?
  13. Петро Н.Н. Взлет демократии: новгородская модель ускоренных социальных изменений: Монография, 2004
  14. Глава 12 ЖИЗНЬ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО. ВЗЛЕТ ДО РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ 1410–1569 ГОДОВ
  15. Основы конституционного строя РФ 12.3.1. Институт «основы конституционного строя»