<<
>>

Беседа 15 УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК: ТАЙНА, НЕ ПОДДАЮЩАЯСЯ ОБЪЯСНЕНИЮ 17 октября 1986 г., Бомбей

Возлюбленный Бхагаван, каждый раз, когда люди спрашивают меня: «Кем является Бхагаван в твоей жизни?», я отвечаю, что Вы — мой учитель. Но люди не понимают, даже если я пытаюсь объяснить. В чем причина? Почему мне не удается это объяснить? Жизнь прекрасна, ибо в ней так много такого, что не может быть объяснено.
Это было бы бедствием, если бы жизнь состояла только из тех вещей, которые можно объяснить. Только представьте себе на мгновение: если бы все можно, было объяснить, тогда не было бы никакой тайны, тогда не было бы никакой поэзии, тогда не было бы никакой загадки. Тогда все было бы совершенно неинтересным и скучным. Жизнь не скучна, ибо в ней есть измерения, которые вы можете продолжать исследовать и никогда не прийти к их объяснению. Вы можете многое пережить, и тем не менее то, что вы пережили, не может быть переведено в слова. Вы влюбляетесь. Начиная с самого первого человека, должно быть, миллионы людей влюблялись, но любовь до сих пор остается тайной, вы не можете свести ее к знанию. Как только вы пытаетесь свести ее к знанию, она выскальзывает из ваших рук. И это хорошо, что она настолько чудесна, что поколение за поколением, миллионы людей проходят через это переживание: они знают, что такое любовь, и тем не менее, они не могут сказать, что такое любовь. Все, что можно пережить, не обязательно можно объяснить, а все, что можно объяснить, не обязательно можно пережить. Математику можно легко объяснить, но нет соответствующего переживания. Науку можно легко объяснить, но даже самого великого ученого его знания не трансформируют. А какой-то анонимный поэт не только дает рождение поэзии, но и сам проходит через глубокую революцию, перерождение. Его поэзия — это не просто сочетание слов, это сок самой его жизни. Величайшие поэты не в состоянии объяснить свою собственную поэзию. Однажды некий профессор литературы спросил у Кольриджа... Профессор преподавал в университете, и в одном из стихотворений Кольриджа он натолкнулся на место, смысл которого вызвал у него сомнения. Он был искренним человеком. Он сказал студентам: «Вам придется подождать, по крайней мере, один день. Кольридж живет недалеко от моего дома; я могу спросить у него, что именно он имел в виду». В тот же вечер он отправился к Кольриджу. Кольридж сказал: «Вы немного опоздали». Профессор сказал: «Как это — опоздал? Вы же еще живы!» Кольридж сказал: «Дело не в том, жив я или нет. Когда я писал эти строки, их смысл знали двое, а сейчас знает только один». Естественно, профессор сделал вывод, что этим одним не мог быть никто, кроме Кольриджа. Он сказал: «Стало быть, я все же не опоздал. Скажите мне, каков смысл этих строк». Кольридж сказал: «Вы так и не уловили суть. Когда я писал эти строки, их смысл знали двое — Кольридж и Бог. Сейчас знает только Бог! Мне бы самому хотелось знать. Много раз я перечитывал эти строки и задавал себе вопрос: каков их смысл? Они великолепны, но смысл их неуловим.
Пытаться уловить его — все равно, что пытаться поймать ветер. Сожалею, но я ничем не могу помочь вам. Да, это я написал эти строки, и я знаю, что в них есть некий смысл, я чувствую его, но не могу объяснить его вам. Если я не могу объяснить его даже самому себе, как же я могу объяснить его вам?» И так обстоит дело не только с поэзией. Все значительное в жизни... Пикассо приходил в негодование всякий раз, когда кто-то спрашивал его о смысле его картин. А он не был злобным человеком. Он был прекрасным, любящим человеком. Но когда его спрашивали о смысле его картин, это задевало его больное место. Он сразу же выходил из себя. Он говорил: «Странно! Никто не спрашивает, какой смысл имеет роза. Никто не спрашивает, какой смысл имеют звезды. Никто не спрашивает, какой смысл имеет птица на ветке. Никто не спрашивает, какой смысл имеет восход или закат. Люди просто наслаждаются красотой, до смысла никому нет дела. Чего вы хотите от меня? Я — бедный художник. Я могу сказать только то, что картина прекрасна. Но это не ее смысл, это ее воздействие на чувствительное существо». Смысл рационален. А переживание тайны надрационально. Твой вопрос имеет большое значение, и, должно быть, этот вопрос волнует многих других учеников. Люди спрашивают тебя, какая связь существует между тобой и мной. Когда ты просто говоришь, что я — твой учитель, этот ответ не удовлетворяет ни их, ни тебя. Как он может удовлетворить их, если он не удовлетворяет даже тебя? Ведь это совсем не те отношения, которые существуют между тобой и твоим отцом, между тобой и твоей матерью, между тобой и твоим братом. Стоит тебе сказать, что кто-то является твоим отцом, и всем все ясно. Никто больше не пристает к тебе с вопросом: «Что значит "отец"»? Связь с учителем не относится к той же категории, что и все другие связи. Она по сути своей отличается от них. Это — любовь, но не только любовь. Это — любовь с центром доверия. Любовь сама по себе необъяснима, а в этом случае она сочетается с ещё более великой тайной. Доверие — нечто абсолютно из иного мира. В этом мире все полны недоверия. Даже в людях, которые любят друг друга, нет доверия. Есть друзья, которые могут, если необходимо, отдать жизнь друг за друга, — но доверия нет. В средневековой Европе был распространен весьма странный и отвратительный обычай. Когда воин отправлялся на войну, он надевал на свою жену особое приспособление, чтобы она не могла заниматься любовью с другими, запирал его на замок и забирал ключ с собой. Весьма необычный способ... эти приспособления и сейчас можно увидеть в музеях Европы. Вы не можете доверять даже своей жене. И если вы не доверяете своей жене, неужели вы думаете, что можно положиться на замок. Ремесленники, которые изготавливали замки, также делали и запасные ключи! Некий принц собирался на войну. Он очень беспокоился из-за своей прекрасной жены. Он боялся, что если потеряет ключ на войне, то всю оставшуюся жизнь он не сможет заниматься любовью со своей собственной женой. Поэтому он решил, что будет лучше отдать ключ на хранение своему лучшему другу. Они были так близки, что могли бы отдать жизнь друг за друга, поэтому о недоверии не могло быть и речи. Он отдал ключ своему другу и сказал: «Когда я вернусь, ты мне его вернешь. А пока храни его». Не успел принц отъехать и на полмили от города, как услышал позади себя топот лошадиных копыт. Он оглянулся и увидел, что его догоняет его друг. Друг кричал: «Подожди!» Принц спросил: «Что случилось?» Они расстались всего лишь пять минут назад, и тогда все было в порядке. Друг сказал: «Ты дал мне не тот ключ!» В этом мире совсем нет доверия. Когда любовь соединяется с доверием, становится еще труднее объяснить это. Это становится еще более таинственным. И затем, когда любовь и доверие достигают своего оптимума, появляется нечто, что можно назвать только «самоотречение». Это не очень хорошее слово, но нет другого слова, которым его можно было бы заменить. Самоотречение делает все это явление абсолютно потусторонним. Для него нельзя найти никаких объяснений, никаких обоснований. Единственный способ таков: кто бы ни спрашивал тебя об этом, говори ему, что это подобно тому, как жаждущий человек находит в пустыне воду. Каждая клетка его тела — сама жажда, и вода утоляет эту жажду. Нисходит великий покой. Учитель — это не личность. Учитель — это только присутствие. Если жажда неизвестного у человека достаточно сильна, он может напиться из этого присутствия и утолить эту жажду. Каждому, кто задает тебе этот вопрос, говори: «Пойдем со мной. Есть некоторые вещи, которые нельзя объяснить, но я могу отвести тебя туда, где ты, быть может, тоже сможешь пережить их. Сам твой вопрос показывает, что у тебя есть некий интерес — может быть, глубоко скрытое желание. Кто знает? Оно может разгореться в присутствии учителя. Кто знает? Когда ты будешь окружен учениками, их любовью, их доверием, их самоотречением, то, может быть, в присутствии учителя с тобой произойдет нечто. Одно можно сказать с определенностью: если с тобой нечто произойдет, ты станешь таким же немым, как и я». Прими свою немоту, но создавай жажду поиска в человеке, который просит у тебя только словесного ответа. Используй эту ситуацию. Словесный ответ бесполезен. Просто скажи: «Я пережил нечто такое, что не может быть переведено ни на один язык, но я могу отвести тебя к реке. Ты сам сможешь напиться. Твое переживание будет единственным объяснением». И я снова повторяю: жизнь прекрасна, потому что в ней есть так много необъяснимых измерений. В этом ее богатство. Если бы все можно было объяснить, жизнь утратила бы весь свой сок; вы бы пресытились, вам бы до смерти надоела жизнь, в которой все объяснено. То, что происходит между учителем и учеником, является одной из вершин необъяснимых переживаний. Не разрушайте это объяснениями. Это преступление — разрушать необъяснимое, низводя его на уровень объяснений, ибо вы совершаете убийство. Это можно сравнить с птицей, летящей в небе... она так прекрасна в своей свободе; все небо принадлежит ей, все звезды принадлежат ей... никаких границ, никаких барьеров. Вы можете поймать птицу, вы можете сделать прекрасную золотую клетку и посадить в нее птицу. Но запомните, это уже не та птица, которая свободно летала в небесах под звездами. Внешне это та же самая птица, но не духовно — ибо, где же свобода и где же звезды? Где небо? Ваша золотая клетка не может заменить то, что вы отняли у птицы. Она утратила свою душу. То же самое происходит, когда вы пытаетесь объяснить нечто необъяснимое. Вы заключаете это в клетку языка, слов - прекрасных слов, но душа исчезает. Не делайте этого. Я знаю, что вам становится не по себе, когда кто-то спрашивает вас, а вы не можете ответить — вы чувствуете себя неловко. Уж лучше чувствовать себя неловко, чем совершать преступление против тайн жизни. Говорите спрашивающим: «Я чувствую себя неловко, потому что я не могу ничего сказать. Не то, чтобы я не хотел - мне бы очень хотелось рассказать вам об этом, но я не могу, ибо рассказывать об этом — значит убивать это. Я могу отвести вас к окну, через которое вы можете увидеть открытое небо; я могу отвести вас к этому человеку. Может быть, ваше сердце начнет танцевать так же, как танцует мое сердце. И в глубокой тишине вы поймете, что это значит для меня. Но только тогда, когда это начнет значить нечто и для вас». Люди будут задавать вам много вопросов. Используйте их вопросы для того, чтобы приглашать их к свету, к блаженству, к истине. Не отвечайте, ибо вы не можете ответить и все, что вы будете говорить, не будет производить желаемого впечатления. Противьтесь искушению быть знающим. Примите свою невразумительность. Но приглашайте людей. Может быть, один из десяти и придет. И кто знает — придя сюда, он может включиться! Возлюбленный Бхагаван, я стар, до приезда в Пуну я был буддистом более тридцати лет. Но, тем не менее, я чувствую себя так, как будто нахожусь в самом начале, одолеваемый множеством сомнений. С другой стороны, нечто внутри меня знает о Вашем безмолвии, и это нечто совсем не раздражается. Оно подобно некой мантии доверия. Но я не способен верить. Не могли бы Вы сказать что-либо о различии между доверием и верой? Доверие и вера внешне очень похожи, но они являются диаметрально противоположными сущностями. Вера — это фальшивая монета. Она претендует на подлинность, она пытается играть роль доверия. Миллионы людей попадают в сети веры, потому что она дешева. Доверие же дорого, очень дорого. Доверие стоит дорого, потому что оно связано с риском, опасностью. Оно предполагает, что вы открываетесь, становитесь уязвимым для тех, кто может причинить вам вред. Вы отбрасываете все меры предосторожности. Вы будете беззащитны — вас можно эксплуатировать, обманывать, уничтожить. Каждый человек возводит вокруг себя оборонительную систему, чтобы защитить себя от других. Жизнь — это конкуренция. Все стремятся к одним и тем же целям, и вы не можете оставаться любящим, сострадательным и добрым в мире конкуренции, иначе вы обречены, быть неудачником. В этом мире конкуренции, успеха добиваются те люди, которые готовы кого угодно принести в жертву, уничтожить любого. Они карабкаются вверх по головам других людей, как по ступеням. Их заботит только одно — успех. Естественно, каждому человеку приходится принимать меры, чтобы не быть растоптанным, уничтоженным. Доверие означает движение против течения этого мира конкуренции. В мире конкуренции доверие просто невозможно. Макиавелли написал один из самых значительных трактатов о дипломатии — «Государь». Как это ни странно, его очень отдаленная праправнучка приняла санньясу — Макиавелли и представить себе не мог, что кто-то из его рода когда-либо кому-то доверится. В «Государе», — а это небольшой трактат, максимы, которым должен следовать каждый политик, если он хочет преуспеть, — Макиавелли пишет: «Никому не доверяйте, но пусть все верят, что вы доверяете им. Не говорите другу того, чего вы не сказали бы врагу, — ибо никто не знает: завтра друг может превратиться в вашего врага. Не говорите против вашего врага ничего такого, чего вы не сказали бы против вашего друга, — ибо в этом мире конкуренции враг может стать другом, а друг может стать врагом. Главное, оставайтесь полностью закрытым и не выдавайте своих чувств. Если вы говорите что-то, говорите это таким образом, чтобы это можно было истолковать двояко: за или против. Не говорите ничего такого, что имеет одно-единственное значение, ибо каждый день вы будете сталкиваться с новой реальностью, и вам придется менять ваше мнение». Макиавелли — вот настоящий лидер этого мира, а вовсе не Иисус Христос или Гаутама Будда... Это странный мир. Здесь не поклоняются настоящим лидерам, но им следуют. Здесь поклоняются ненастоящим лидерам... но им не следуют. Когда встречаются любовь и доверие, конечным продуктом их слияния будет самоотречение, самоотдача. Вы расслабляетесь в учителя, в его существо, ничего не удерживая. Несомненно, это только для тех, кто готов пойти на риск. Вера же очень дешева. Каждый является верующим: кто-то — индуист, кто-то — мусульманин, кто-то — христианин. Вера предлагается всех размеров, всех форм и всех цветов — вы можете выбирать. И вам не надо ничего платить за нее. Обычно вы получаете ее вместе с молоком матери, бесплатно. Во-вторых, верят всегда в некую идею, а доверяются всегда некому присутствию. Это очень тонкое различие. Вера — это нечто теоретическое. Доверие — это нечто экзистенциальное. Вы можете без особого труда переменить вашу веру, это все равно, что переменить одежду. Из индуиста вы можете сделаться христианином, из христианина — мусульманином, из мусульманина — коммунистом. Нет никаких проблем, ибо вера — это всего лишь нечто умственное. Если что-то окажется более убедительным, более логичным, вы можете переменить веру. У нее нет корней в вашем сердце. Вера подобна искусственным цветам, которые издалека очень похожи на настоящие. У них нет корней, о них не надо заботиться: не надо унавоживать, удобрять, поливать, ухаживать — ничего не надо. И они постоянны, они могут оставаться с вами всю вашу жизнь — ведь они никогда не рождались, поэтому они никогда и не умрут. Они были изготовлены. Если только вы не уничтожите их, они будут оставаться с вами всегда. Доверие — это настоящая роза. У него есть корни, и эти корни уходят глубоко в ваше сердце и в ваше существо. Вера же находится только в голове. Доверие пребывает в сердце, в глубинном мире вашего существа. Переменить доверие почти невозможно — такого никогда не случалось, за всю историю человечества не было отмечено ни одного такого случая. Если вы доверяете, вы доверяете; нет никакой возможности переменить доверие. И доверие все время растет, ибо у него есть корни. Доверие никогда не остается статичным, оно динамично; доверие — это живая сила, оно продолжает расти: появляются новые листья, новые цветы, новые ветви. Вера — это мертвая вещь, искусственный цветок; она никогда не растет. Индуисты могут верить во что-то на протяжении десяти тысяч лет и все остается по-прежнему, никакого роста. «Корова — наша мать». Индуисты верят в это вот уже десять тысяч лет. Их вера не выросла даже настолько, чтобы включить в себя тот факт, что их отец — бык. Их вера статична. И если вы скажете любому индуисту, что бык — это его отец, он сам станет быком и определенно докажет, что бык является его отцом, — но он ни за что не поверит в это. Он будет вести себя в точности как бык, но он не признает этого факта. Все веры стары, все веры мертвы. Ни у одной веры не появляется ни одного свежего листочка. Вера — это нечто идеологическое, философское, но это не сила, которая трансформирует ваше существо. Она может сделать вас великим ученым, она может сделать вас великим философом, теологом, — но она никогда не может сделать вас новым человеком, молодым и свежим; она не может дать вам никакого переживания. Она может принести вам ученые степени, академические награды и Нобелевские премии; она может все. Но она ничего не изменит в вашем внутреннем мире, он будет оставаться пустым. Этот вопрос тем более важен, что он поступил от человека, который тридцать лет был буддистом. После того, как он тридцать лет был буддистом, этот человек приходит ко мне, чувствует ко мне некое доверие, влюбляется. Естественно, неизбежен конфликт. Его ум наполнен тридцатью годами буддийской идеологии, которая является вероучительной системой, — а его сердце пускает свежие ростки доверия. Этот человек непременно должен находиться в большом затруднении. Его верования тянут его в одном направлении, а его доверие движется в другом направлении. Верования имеют определенный вес, ведь им уже тридцать лет, но доверие — хотя оно возникло совсем недавно - обладает своей собственной силой, потому что оно живое. Верования — это трупы тридцатилетней давности. У них есть вес, но, у них нет никакой силы. Этот человек просто не может не разрываться пополам. Все это можно очень легко разрешить. Вот о чем надо помнить в первую очередь: если бы буддизма было достаточно, не было бы никакой необходимости приходить ко мне. То, что вы тридцать лет были буддистом, ничего вам не дало. Вы можете быть буддистом на протяжении тридцати жизней, но вера никогда не изменит вашей реальности. Срок не имеет никакого значения. Поэтому первый вопрос, который вы должны задать самому себе, таков: почему после этих тридцати лет возникла необходимость искать какой-то новый источник, какой-то новый свет, какой-то новый путь? Если вы отважны, вам нет нужды вовлекаться в конфликт; вы можете просто осознать, что эти тридцать лет были потрачены впустую. Но что ушло, то ушло; теперь больше не тратьте на это время. И запомните: я не говорю, что Будда неправ. Я просто говорю, что Будда был прав только для тех людей, которые могли пить из его присутствия, для кого он был учителем. Но для вас он лишь некое верование. Лучше избавиться от этих тридцати лет и всей той информации, которую вы накопили в себе, ибо это — бремя и препятствие для вашего духовного роста. Если вы можете отважиться, не быть буддистом, я обещаю вам, что у вас появится возможность быть буддой. Зачем останавливаться на мертвых теориях, когда доступны животворные воды? Быть буддой — это красота. Быть буддистом — это глупость. Будда не был буддистом, запомните; он никогда не слышал этого слова. Никто не называл его буддистом. Иисус никогда не был христианином. Поэтому с определенностью можно сказать одно: ни один христианин, который остается христианином, не может обрести то переживание, которое обрел Иисус. Если какой-то христианин хочет пережить то, что пережил Иисус, то первым делом он должен избавиться от христианства — ведь Иисус не был христианином. Ваша система верований должна быть полностью отброшена, чтобы ваши соки не разделились, и вся ваша энергия направлялась в ваше доверие. Ваше доверие растет, но под тяжелым бременем, под напряжением. Оно может расти в расслаблении, под открытым небом. Просто скажите «прощай» всем этим верованиям, которые вы несли в себе, и позвольте вашему доверию расти. Тем, чем Будда был для своих учеников, его теории быть не могут. Теории — это просто слова. В них нет того очарования, той красоты и той харизмы; они не обладают тем магнетизмом. И когда вы находитесь здесь и для вас есть возможность стать пробужденным, стать буддой, я не думаю, что это - плохая сделка... отбросить буддийские теории ради того, чтобы стать самим Гаутамой Буддой. За две с половиной тысячи лет, сколько будд дали миру буддисты? Один английский буддист — Бхикку Дхарма Ракшита, великий подвижник — в свое время отрекся от христианства, принял буддизм и стал одним из лучших знатоков буддийской литературы. У него был ашрам в Калимпонге. Время от времени он принимал участие в буддийских конференциях, и каждый раз, когда он спускался с Гималаев, он старался разыскать меня и побыть со мной день или два. Он был всемирно известным буддийским ученым. Его книги несравненны в том, что касается точности его переводов. Я спрашивал его: «Дхарма Ракшита, вы посвятили почти пятьдесят лет жизни изучению буддийской теологии и переводу буддийской литературы, — но вкусили ли вы буддовости?» И на его глазах наворачивались слезы. Он говорил: «Пожалуйста, не задавайте мне этого вопроса. Вы — единственный человек, который спрашивает об этом. Кажется, никого больше это не интересует. Меня спрашивают о литературе, меня спрашивают о принципах, о философии и прочем, но никто не спрашивает: "Что дали вашему существу эти пятьдесят лет напряженных усилий? Или они принесли только дюжину книг и всемирную славу? Вы удовлетворены?"» Однажды ночью он сказал мне: «Мы встретились слишком поздно. Я стар, я попусту растратил всю мою жизнь. И сейчас мне очень трудно отбросить весь тот мусор, который я с таким усилием накопил, и начать с азбуки, с самого начала. Но всякий раз, когда у меня появляется возможность, я стараюсь оказаться рядом с вами. И когда я нахожусь рядом с вами... Я не знаю, как бы это было — находиться рядом с Гаутамой Буддой, но я чувствую, что это, должно быть, было нечто вроде пребывания рядом с вами — тот же вкус. Сейчас для меня уже слишком поздно переделывать себя, но, по крайней мере, в самом конце моей жизни я не буду умирать просто как ученый, я буду умирать как искатель. В этой жизни меня постигла неудача, но вы создали во мне жажду. Может быть, в моей следующей жизни я не заблужусь в джунглях теорий и попытаюсь проникнуть в самого себя». Здесь вам предоставляется редкая возможность. Ничего подобного этому никогда не существовало в этом мире. Ибо у меня нет никаких предубеждений — здесь вы можете стать Христом, вы можете стать Буддой, вы можете стать Махавирой, вы можете стать Лао-цзы. У меня нет никаких предубеждений, ибо я знаю, что это — всего лишь разные имена. За ними пребывает одно и то же универсальное сознание. Поэтому не беспокойтесь о ваших верованиях, просто отбросьте их. Доверия достаточно, более чем достаточно. Для вашего паломничества оно обеспечит достаточно питания. Возлюбленный Бхагаван, внутри меня, кажется, есть так много вопросов, но когда я пытаюсь задать Вам один из них, все они как бы исчезают, и я даже не знаю, действительно ли я хотел спросить у Вас о чем-то. Но, тем не менее, чувство вопроса остается. Не могли бы Вы объяснить, откуда появляется это чувство? Это очень просто. У тебя нет вопроса, у тебя есть духовный поиск. И ты не осознаешь различие между ними. Твой поиск не ясен для тебя, он затуманен. Ты думаешь, что, может быть, есть некий вопрос — поэтому ты создаешь множество вопросов и они исчезают, но у тебя остается смутное чувство, что все еще есть нечто подобное вопросу. Что же это такое? Все вопросы подобны листьям. Духовный поиск подобен корням. Тебе повезло, ибо сперва, люди должны задавать тысячи вопросов, тогда мало-помалу, один за другим, листья исчезают. Затем приходит очередь ветвей, затем — ствола, и в конце концов, люди осознают, что настоящее — это духовный поиск. Тебе повезло — у тебя есть только корни. Но с корнями проблема в том, что они всегда под землей, поэтому ты не видишь, где они находятся. Так или иначе, ты пытаешься создавать вопросы, но они исчезают, потому что они не связаны с твоими корнями. Поиск — это самое важное для искателя. Поиск означает, что ты хочешь познать, пережить истину, быть самой истиной. Вопрос требует, чтобы на него ответили. Поиск хочет стать самим ответом. Вопросов много, ответ же один. И ты в состоянии... если ты будешь просто медитировать, ты не натолкнешься на вопрос, ты натолкнешься на ответ. И ответ — это не нечто отдельное от тебя. Ты и есть ответ. Просто двигайся к своему центру. Ответ — там, ждет тебя уже тысячи жизней. Не заставляй его больше ждать. Иногда он тоже теряет терпение. И из-за нетерпения он начинает создавать вопросы. Вопросы просто свидетельствуют о нетерпении. Но твое положение совершенно ясно: тебе не надо ни о чем спрашивать; тебе надо просто все глубже и глубже погружаться в безмолвие, и ты найдешь ответ. Возлюбленный Бхагаван, до установления контакта с Вами, профессор Джоши из Катманду получал духовные наставления от одного буддийского ламы. Этот лама в юности оставил свою семью и деревню и сорок лет странствовал по Тибету, Бирме и Таиланду, предаваясь медитации и поискам истины. В возрасте шестидесяти лет лама однажды вечером тихо вернулся в свою деревню, к своей семье и старому образу жизни. Но его благость и бесстрастие привлекли много искателей, и сейчас он известен как «аватари лама». Лама произвел очень сильное впечатление на профессора Джоши, и, движимый любовью, профессор преподнес ему Вашу книгу «Антар Янтра». Не умея читать ни на хинди, ни по-английски, лама попросил профессора Джоши прочитать несколько отрывков и показать ему Вашу фотографию. Когда он увидел Вашу фотографию, лама сказал: «Бхагаван приходит из той страны, куда я отправляюсь каждый день во время медитации. На этот раз он пришел в полной славе (шестнадцать кала) — что случается только при воплощении Кришны или Будды. Теперь вам не надо приходить ко мне за наставлениями, следуйте за Бхагаваном. Он — тот Учитель, который вам нужен». Бхагаван, как могут люди видеть в Вашей фотографии так много такого, чего мы, ученики, не можем осознать даже после продолжительного общения с Вами? Арун, здесь дело не в продолжительности общения, а в глубине прозрения. У вас нет той медитативной перспективы. Вы можете видеть только то, что могут видеть обычные глаза. Но когда человек становится более медитативным, его чувствительность достигает таких глубин и таких высот, что он способен видеть то, что невидимо для нас. Жизнь — это не только то, что доступно нашим пяти чувствам. Просто представьте себе... Например, если бы вы были совершенно лишены зрения, вы бы так и не узнали, что существует свет, — хотя свет окружает вас со всех сторон. Но самого существования света еще не достаточно; вам необходимо обладать чем-то, чтобы воспринимать его. Ученым не дает покоя один вопрос: существует возможность, что, по крайней мере, на пятидесяти тысячах планет есть жизнь. С определенностью можно сказать только одно: если на этих планетах есть жизнь, она должна была развиваться по-иному — ведь там должен быть иной климат, вся ситуация должна быть иной. Возможно, что на какой-то планете могут существовать животные, которые имеют больше пяти чувств. Сейчас это всего лишь гипотетический вопрос, но он важен; такая возможность существует. Если на каких-то планетах есть животные, которые имеют семь или восемь чувств, тогда они должны быть в состоянии воспринимать некие явления, которые мы воспринимать не можем. И мы даже вообразить не можем, что это могут быть за явления, — ибо даже в воображении мы можем представлять только то, что мы уже видели. Нам это даже присниться не может, потому что наши сновидения — это всего лишь отражения. В ваших сновидениях вы не можете быть настолько изобретательным, чтобы создать нечто новое: в ваших сновидениях будет отражаться только то, что воспринимают ваши пять чувств. До открытия рентгеновского излучения мы понятия не имели, что существуют некие лучи, которые могут проникнуть в ваше тело и сфотографировать ваши внутренности. Люди, которые веками занимались медитацией, познали многие явления, но поскольку они не являются учеными, они никогда не пытались подтвердить их объективными доказательствами. Например, на Востоке уже много столетий известно, что медитативный человек может увидеть, умрет ли кто-то в течение шести месяцев или нет. И это так просто, что дело тут даже не в медитации; вы сами можете узнать, умрете вы в течение шести месяцев или нет. Как только вы перестаете видеть кончик носа, это означает, что вам осталось жить всего лишь шесть месяцев, — ибо, когда человек умирает, его глаза закатываются вверх, и они начинают закатываться за шесть месяцев до смерти, очень-очень медленно. Это известно даже крестьянам, которые не занимаются медитацией и не имеют медитативного понимания. Этот лама медитировал сорок лет. Он может видеть в моей фотографии то, чего вы увидеть не можете. Это напомнило мне один случай из жизни Рамакришны. Некий художник написал портрет Рамакришны и принес портрет к нему, чтобы узнать, понравится он ему или нет. Ученики тоже собрались там. Рамакришна посмотрел на портрет и поклонился ему. Его ученики — Вивекананда и другие — почувствовали себя неловко: «Ну что нам делать с нашим учителем? Ведь он делает такие вещи, что даже мы выглядим дураками. Сейчас он кланяется своему собственному изображению. Если бы мы знали, что он выкинет такое, мы бы постарались не допустить этого. И вот он кланяется, а люди смеются и переглядываются». Там было много людей, которые не были учениками. Они говорили друг другу: «И этого человека его ученики считают реализованной душой? Похоже, он не в своем уме! Даже ненормальный человек не будет кланяться самому себе; по крайней мере, он признает: «Это же мой портрет, негоже кланяться ему»». Художник тоже был потрясен, но он не был учеником. Он набрался мужества и сказал Рамакришне: «Я не могу поверить своим глазам. Это же ваш портрет, а вы ему кланяетесь! Это выглядит несколько нелепо». А глаза Рамакришны были полны слез радости. Он сказал: «Я знаю, что это — мое изображение, но я кланяюсь не потому, что на картине изображен я. Я кланяюсь потому, что в этой картине вы уловили мое состояние самадхи. А когда я вижу изображение кого-то в состоянии самадхи... неважно, кто изображен на картине — я или кто-то другой. Важно, что это — олицетворение реализованного сознания, а значит, я должен поклониться ему. И я не могу понять, почему вы все выглядите такими смущенными». Теперь они все почувствовали себя еще более неловко: «Мы такие идиоты! Мы не понимаем, так, по крайней мере, надо помалкивать. Если мы не понимаем, то лучше не проявлять никаких эмоций. Он поступил так, как до него никто не поступал, но у него такие веские основания!» Арун, у этого ламы, должно быть, дела с медитацией идут хорошо. Если он может видеть то, что он увидел в моей фотографии, то это подтверждает, что он находится на правильном пути, что его медитация приносит цветы, что он очень близок к дому. Возлюбленный Бхагаван, я слышал, как Вы говорили: «Я люблю». Я слышал, как Вы говорили: «Я ненавижу». Что Вы имеете в виду? Бхагаван, скажите мне правду, ибо у меня такое чувство, что там, наверху, ничего нет — даже любви, даже сострадания. Сказать тебе правду? Это для меня несколько затруднительно, ибо это не в моих привычках... но если говорить правду, то нет ни любви, ни ненависти. Там наверху абсолютное безмолвие.
<< | >>
Источник: Бхагван Шри Раджниш. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ПРОСВЕТЛЕНИЯ. Беседы, проведенные в Раджнишевском Международном университете мистицизма. 1986

Еще по теме Беседа 15 УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК: ТАЙНА, НЕ ПОДДАЮЩАЯСЯ ОБЪЯСНЕНИЮ 17 октября 1986 г., Бомбей:

  1. Беседа 9 УЧИТЕЛЬ — ЭТО ЗЕРКАЛО 11 октября 1986 г., Бомбей
  2. Беседа 12 ТРИ СТАДИИ ПОСВЯЩЕНИЯ: СЛУШАТЕЛЬ. УЧЕНИК, ПОСВЯЩЕННЫЙ 14 октября 1986 г., Бомбей
  3. Беседа 23 ДЕСЯТЬ HE-ЗАПОВЕДЕЙ 25 октября 1986 г., Бомбей
  4. Беседа 21 АРБУЗ И НОЖ 23 октября 1986 г., Бомбей
  5. Беседа 26 АЛХИМИЯ ПРОСВЕТЛЕНИЯ 29 октября 1986 г., Бомбей
  6. Беседа 22 ЗАБЫТЫЙ ЯЗЫК СЕРДЦА 24 октября 1986 г., Бомбей
  7. Беседа 6 НЕЛЬЗЯ БЫТЬ ИСТИНОЙ НАПОЛОВИНУ 8 октября 1986 г., Бомбей
  8. Беседа 13 ЕДИНСТВЕННЫЙ НЕПОРОЧНЫЙ ПОДХОД 15 октября 1986 г., Бомбей
  9. Беседа 28 ПОКА ВСЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ НЕ… 31 октября 1986 г., Бомбей
  10. Беседа 25 ТЫ ЕСТЬ ТО, ЧТО ТЫ ИЩЕШЬ 28 октября 1986 г., Бомбей
  11. Беседа 17 ТОЧКА БЕЗ ВОЗВРАТА 19 октября 1986 г., Бомбей
  12. Беседа 4 В КОНЦЕ НЕТ НИКАКОГО СЛОВА 6 октября 1986 г., Бомбей
  13. Беседа 11 ГАРМОНИЯ... МЕСТО РОЖДЕНИЯ ЛЮБВИ 13 октября 1986 г., Бомбей
  14. Беседа 8 БЕЗРАЗЛИЧИЕ К УМУ ЕСТЬ МЕДИТАЦИЯ 10 октября 1986 г., Бомбей
  15. Беседа 16 ВОСХОЖДЕНИЕ В ЛЮБОВЬ... ПАРТНЕРСТВО В МЕДИТАЦИИ 18 октября, 1986 г., Бомбей