<<
>>

КУДА ВЕДЕТ ИСТОРИЯ?

Что будет представлять собой Китай в долгосрочной перспективе? Можно ли судить о направлении развития этой страны по ее сегодняшнему состоянию? Можно ли экстраполировать сложившиеся за последние десятилетия чрезвычайно благоприятные тенденции (экономическая

эффективность в сочетании со сравнительным миролюбием) на будущее? У нас нет однозначного ответа на все эти сложные вопросы.

В данной статье хотелось бы просто предостеречь от упрощенных и слишком оптимистических оценок китайской ситуации, поскольку при той постепенно вырисовывающейся восточной ориентации России, о которой шла речь выше, упрощения и оптимизм слишком уж опасны. История модернизации многих стран, особенно тех, что на том или ином этапе развития назывались великими державами, содержит много неожиданных поворотов. А сопоставление этих поворотов между собой наводит на довольно грустные размышления.[167]

Начнем наш анализ неожиданностей, таящихся в процессе модернизации, с такой ныне весьма благополучной страны, как Франция. У нее на модернизационный период — на эпоху становления рыночной экономики, демократии, гражданского общества — пришлись четыре крупные революции (это если не считать отдельных стычек и баррикадных боев, не приводивших к кардинальной смене власти). Причем началось революционное столетие после длительного и сравнительно благополучного периода развития. Конечно, данные о динамике производства, доходов и занятости в XVIII веке не следует воспринимать со слишком большой степенью доверия, однако по косвенным данным можно судить о том, что к 1789 году французская экономика находилась в сравнительно хорошем состоянии. Ситуация резко переменилась с наступлением хозяйственного кризиса, который, как можно предположить, прервал период экономического роста.

Во время периода роста во Франции постепенно усиливался процесс урбанизации. Народ перебирался в города (особенно в Париж), где возникали рабочие места.

Улучшалось благосостояние. Росла грамотность. Идеи Просвещения все глубже проникали в народ или, по крайней мере, в динамично расширяющиеся образованные слои. Так называемое третье сословие — аптекари, адвокаты, нотариусы, мелкие буржуа — стало подумывать об усилении своей политической роли и о том, не разрушить ли для достижения этой цели мир насилья до самого

его основания. В городах (особенно в Париже) накапливалась взрывоопасная масса людей, которая раньше была тонким слоем распределена по деревенской Франции и жила чисто традиционными ценностями, даже не задумываясь о возможности когда-нибудь коренным образом изменить свой социальный статус.

Но начался кризис, порожденный тремя обстоятельствами. Во-пер- вых, завершилась война за независимость в Северной Америке, которая на протяжении некоторого времени создавала расширенный спрос на французские товары. Во-вторых, Людовик XVI заключил с Англией договор, обеспечивающий свободный товарообмен, и поток дешевых, качественных британских товаров хлынул на французский рынок, сметая со своего пути неуклюжих «отечественных производителей». В-третьих, для полноты картины случился еще и неурожай, создавший дефицит продовольствия.[168]

Грянула революция. Резко ослабла власть. А вслед за ослаблением власти последовала дезорганизация всей экономической жизни.[169] Революция не спасла обывателя, но, напротив, сделала его существование еще более убогим. И тут началось самое важное — то, что должно сегодня привлечь наше пристальное внимание. Обострение бедствий не погрузило народ в уныние, а, напротив, пробудило в нем своеобразную форму агрессивности, при которой твердость в защите «завоеваний революции» сочеталась с формированием мессианских представлений о том, что именно эта погрузившая народ в нищету революция несет соседним странам Европы Свободу, Равенство и Братство, несет освобождение от феодальных пут и Гражданский кодекс, в соответствии с которым люди теперь будут подчиняться справедливому закону, а не грубому произволу.[170]

О том, как французские войска под предводительством Наполеона прошли по всей Европе вплоть до Москвы, хорошо известно.

Менее известно, что движимы они в этом марше были не только гением полководца, ресурсами подчиненной Европы и армейской дисциплиной, но

и — самое главное — великими идеями, обосновывавшими агрессивность и представлявшими ее столь справедливым делом, за которое и умереть не страшно.

Короче говоря, мы видим следующую логическую цепочку, описывающую историю Франции на данном этапе: экономический рост — урбанизация — трансформация сознания горожан — кризис — революция — обострение бедствий — мессианство, как психологическая компенсация, помогающая пережить бедствия, — агрессивность — резкое усиление влияния страны на всю европейскую политику После того как Франция качественно усилила это свое влияние, Европа была вынуждена мобилизовать все свои силы для защиты от внезапно пробудившейся пассионарности французов.

А теперь перенесемся в Германию, которая долгое время обходилась, в отличие от Франции, почти без революций. Однако общая схема ее развития в период модернизации оказалась во многом похожей. Экономические реформы, осуществленные в Пруссии в первой половине XIX века, наряду с формированием Таможенного союза, обусловили быструю экономическую динамику.[171] Знаменитый прусский путь развития капитализма привел к существенной дифференциации крестьянства и к существенному пополнению бедняками городского населения. Не менее знаменитый «прусский учитель», который, как известно, одержал победу над австрийцами при Садовой,[172] сделал немецкое население грамотным. А грамотность и связанная с нею способность размышлять поставили вопрос о трудностях модернизационного пути и о формировании мессианской идеи, с помощью которой народ может компенсировать себе психологические тяготы жизни в убогих городских условиях и тяготы существования на медные гроши.

Постепенно у немцев, так же как ранее у французов, стала формироваться своеобразная модернизационная идеология. Естественно, она

не копировала французский образец. Каждый народ выстраивает такого рода идеологию на основе своей национальной традиции и своего видения истории, причем исходит из того текущего момента, в котором он при этом находится.

Однако неизменной оказывается сама по себе потребность народа в идеологии, позволяющей убедить собственное я в том, что, несмотря на все беды и трудности модернизации, именно мы — самые сильные, самые лучшие и самые великие.

Немцы не несли миру свободу, равенство и братство, не стремились осчастливить всех соседей с помощью достижений собственной страны. Напротив, они противопоставили великую германскую Культуру тлетворной западной Цивилизации и на этой основе пришли к выводу о своей способности модернизироваться без тех капиталистических ужасов, которые сопровождали становление рыночной экономики в Англии, Франции и Бельгии.

О том, насколько Германия, включая лучших своих людей, оказалась поглощена модернизационной идеологией, выпячивающей национальную особость, национальное величие и непохожесть на все окружающее, свидетельствуют, к примеру, «Рассуждения аполитичного» Томаса Манна — человека, которого меньше всего можно заподозрить в симпатиях к германскому нацизму. В период Первой мировой войны он, проникшись героизмом народной борьбы со странами Антанты, писал:

Различие между духом и политикой содержит в себе различие между культурой и цивилизацией, душой и обществом, свободой и всеобщим избирательным правом, искусством и литературой; германство (Deutschtum) — это как раз и есть культура, душа, свобода, искусство, но не цивилизация, общество, всеобщее избирательное право, литература... До этого (до парламентаризма. —Д-Т.) дело в Германии не дойдет никогда, сколько бы ни вбухивали «демократии» в страну, никогда немецкий человек не доверит «руководить» своей жизнью «более зрелым органам» бульварного моралиста. Никогда немец не будет понимать под словом «жизнь» социальность, никогда он не поставит социальную проблему выше моральной, выше внутреннего переживания.[173]

Первая мировая война и последовавшая за ней гиперинфляция обеспечили Германии бедствия, каких не было даже на бездуховном Западе. А в конце 1920-х годов разразилась Великая депрессия. Словом, за долгим периодом успешного развития последовал спад. А с ним пришел нацизм.

Очень легко было бы объяснить пассионарность гитлеровского нацизма лишь оболваниванием тупых масс наряду с давлением тоталитарного режима. На самом же деле, как в период бисмарковских войн (60-70-е годы XIX века), так и в период обеих мировых войн XX столетия Германия сражалась, проникнутая духом национального величия, поскольку представляла себя особым, прекрасным миром, на который покушается бездуховная цивилизация Запада. Побочным продуктом модернизации стали и поход на Восток, и поход на Запад, и стремление объединить Европу под эгидой Германии, которая превыше всего. Пушечным мясом во всей этой истории были народные массы, но вели-то их на подвиг интеллектуалы, прозревавшие во всей кровавой вакханалии своеобразные высшие цели.

Итак, снова выстраивается логическая цепочка: экономический рост — урбанизация — трансформация сознания горожан — агрессивность — мировая война — революция — кризис — обострение бедствий — мессианство, как психологическая компенсация, помогающая пережить бедствия, — резкое усиление влияния страны на всю европейскую политику Последовательность событий несколько иная, чем та, которая отличала Францию. Но суть проблемы та же. Война и кризис бьют по городским массам. И они пробуждаются.

Итальянская модель похожа на германскую. Не будем поэтому останавливаться на данном примере подробно. Отметим лишь, что формировалась итальянская модель практически в то же самое время, что и германская. После объединения государства имел место экономический подъем, сменившийся мировой войной и кризисом, из которого страна сразу—без ярких революций—перешла к фашизму Модернизационная идея в Италии основывалась не на абстрактном величии национальной Культуры, а на апелляции к наследию Древнего Рима, которое тонко эксплуатировал Бенито Муссолини. А в остальном все похоже: рост—урбанизация —трансформация сознания горожан — агрессивность — мировая война — кризис — обострение бедствий — мессианство — попытка резко усилить влияние в средиземноморском бассейне и в Африке, поскольку к С еверу от Альп вс е было, так сказать, уже «схвачено» немцами.[174]

Не только европейский, но и азиатский мир дает нам примеры подобного рода. Несколько позже, чем Германия и Италия, на путь модер

низации вступила Япония. В самом начале пути была революция Мэйдзи (конец 60-х годов XIX века). Затем последовал период быстрого экономического развития, сопровождавшегося урбанизацией, трансформацией сознания и нарастанием агрессивности. Япония поставила под свой контроль Корею и Маньчжурию, победила в вооруженном конфликте с Россией. А в годы Второй мировой войны даже взяла на себя смелость схлестнуться в битве с самой Америкой.

Японский вариант перехода от традиционного общества к современному стал особенно быстрым. Еще в 50-е годы XIX столетия Страна восходящего солнца была абсолютно закрытой от влияния западной культуры, а полвека спустя Япония на основе применения западных технологий (в том числе военных) сумела разбить Россию. Думается, что одним из последствий столь быстрого перехода стала специфика национальной модернизационной идеи. Для того чтобы двигаться вперед, миллионы приверженцев этой идеи стали усиленно заглядывать назад.

Иначе говоря, японец, постепенно терявший в процессе урбанизации свои традиционные общинные связи, должен был в максимально возможной степени идентифицировать себя с императором, являвшимся живым воплощением прошлого и настоящего страны, эталоном морального совершенства. Идеология модернизирующейся Японии получила название «кодо» — «Путь императора».[175]

На протяжении многих лет страна неуклонно двигалась в сторону принятия многих западных ценностей, что, собственно говоря, и определяло ход модернизации. Никакой поворот вспять не был тогда возможен, да он по-настоящему и не требовался основной части общества. Но в то же время Япония, пытаясь адаптироваться к переменам, делала ставку на свою великую национальную культуру (возможно, вернее, на национальный дух), которая должна была отвергнуть все тлетворные учения запада (от либерализма до коммунизма). Превосходство культуры определялось, как виделось обществу, превосходством самой японской расы, т. е. идеей своеобразно приготовленного местного национализма.

Итак, отметим, что во всех рассмотренных нами странах модернизация определяла различные способы адаптации общества к трудностям перехода. В разных сочетаниях использовались идентификация с национальным лидером, искусственное конструирование в духовной культуре

своего великого прошлого, мессианизм по отношению к «не столь великим» народам. Но во всех случаях одним из важнейших «побочных эффектов» модернизации стало стремление радикально повлиять на жизнь соседей, «осчастливить» их своими достижениями.

Не является исключением на этом фоне и Россия. Период быстрого экономического развития, начавшийся примерно через четверть века после ликвидации крепостного права, не прошел гладко. Вряд ли стоит описывать здесь хорошо известные факты, как на фоне разорительной мировой войны страна сорвалась в революцию. Отметим лишь главное: мессианской, модернизационной идеей для России стала идея коммунистическая, идея осуществления мировой революции, способной освободить пролетариат из-под гнета капитала. Самое слабое звено в цепи империализма (по выражению Ленина), одна из беднейших стран Европы, привыкшая впитывать все новые веяния с Запада, Россия вдруг получила повод ощутить себя законодателем мировых мод, спасителем человечества, устроителем светлого, счастливого будущего. Неудивительно, что подобная трансформация вызвала среди значительной части населения эмоциональный подъем, вполне сопоставимый с тем, какой вызывали модернизационные идеи во Франции, Германии, Италии, Японии...

Можно долго описывать, каким образом коммунистическая идея постепенно делала из убогих, забитых обывателей сильных, уверенных в себе фанатиков, но мы ограничимся, пожалуй, лишь цитированием гениального романа, в котором автор сумел уловить дух происходящей в умах трансформации. Речь идет о «Чевенгуре» Андрея Платонова.

На чрезвычайно мрачном фоне, насыщенном тенями несчастных, неприкаянных людей, появляется вдруг фигура странствующего рыцаря революции Степана Копёнкина, проникнутого идеей избавления человечества и совершающего подвиги в память прекрасной девушки Розы Люксембург. Вот несколько цитат:

И вдруг Копёнкин воодушевленно переменился. Он поднял чашку с чаем и сказал всем: Товарищи! Давайте выпьем напоследок, чтобы набраться силы для защиты всех младенцев на земле и в память прекрасной девушки Розы Люксембург! Я клянусь, что моя рука положит на ее могилу всех ее убийц и мучителей![176]

Роза, Роза! — время от времени бормотал в пути Копёнкин — и конь напрягался толстым телом. Роза! — вздыхал Копёнкин и завидовал облакам, утекающим в сторону Германии: они пройдут над могилой Розы и над землей, которую она топтала своими башмаками. Для Копёнкина все направления дорог и ветров шли в Германию, а если и не шли, то все равно окружат землю и попадут на родину Розы.

Если дорога была длинная и не встречался враг, Копёнкин волновался глубже и сердечней.

Горячая тоска сосредоточенно скоплялась в нем, и не случался подвиг, чтобы утолить одинокое тело Копёнкина. Роза! — жалобно вскрикивал Копёнкин, пугая коня, и плакал в пустых местах крупными, бессчетными слезами, которые потом сами просыхали.[177]

Роза! — уговаривал свою душу Копёнкин и подозрительно оглядывал какой-нибудь голый куст: так же ли он тоскует по Розе. Если не так, Копёнкин подправлял к нему коня, иссекал куст саблей: если Роза тебе не нужна, то для иного не существуй — нужнее Розы ничего нет.[178]

<< | >>
Источник: В. Гельман, О. Маргания. Пути модернизации: траектории, развилки и тупики : Сборник статей. — СПб. : Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге. — 408 с.. 2010

Еще по теме КУДА ВЕДЕТ ИСТОРИЯ?:

  1. Социально-философское вопрошание: куда идет история?
  2. Так куда же все-таки идет история (человечество)?
  3. Бытие ведет к познанию
  4. Практика ведет к совершенству
  5. Статья 25.1. Лицо, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении
  6.    «На берег дурацкий ведет ум ребятский…»    Крестовый поход детей    1212
  7. § CXXXIII VII доказательство. Атеизм не ведет с необходимостью к испорченности нравов
  8. VI. Заключение: куда мы движемся?
  9. Вызов «неизвестно куда»
  10. КУДА ДЕЛАСЬ ВОДА?