<<
>>

Очерк пятый ДРЕВНЕРУССКОЕ ВЕЧЕ

В русской дореволюционной историографии сложилось убеждение о вече как органе народной власти '. Но при этом имели место и разногласия. Так, не было единодушия в вопросе о сфере распространения и характере вечевых собраний.
В. И. Сергеевич, Н. И. Костомаров, М. А. Дьяконов полагали, что вече на Руси в качестве верховного учреждения с широкими полномочиями наблюдалось повсюду2. А. Д. Градовский, признавая «всеобщность» веча в Древней Руси, отмечал разницу между городами в степени развития и форме проявления вечевой жизни.. «В одних городах,— писал он,— вече было верховною властью и действовало постоянно, в других проявлялось лишь в чрезвычайных случаях; право же вечевых собраний было для всех одинаково» 3. С М. Соловьев ограничивал деятельность веча Русью Южной и Северо-Западной, поскольку на Северо-Востоке отношения князей к городам (за вычетом Ростова) строились на иной основе, чем в указанных областях. В Северо-Восточной Руси князья создали свой «мир городов», где правили неограниченно и полновластно4. Наконец, высказывались мнения о том, что подлинное вече с верховными политическими правами встречалось лишь в Новгороде, Пскове, Полоцке и Вятке 808. Противоречия во взглядах вызывала и проблема происхождения вечевых собраний. В. И. Сергеевич и М. А. Дьяконов считали, что вече, будучи институтом обычного права, существовало издревле809. М. Ф. Владимирский-Буданов, М. С. Грушевский, М. В. Довнар-Запольский, С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, возводя вече к племенным сходкам славян, старались, кроме того, проследить за исторической судьбой вечевых собраний, за эволюцией племенных и общинных сходов в городские веча эпохи Киевской Руси810. Совсем иначе думал В. О. Ключевский, для которого вече — новообразование XI в., обусловленное упадком авторитета князей, погрязших в мелких усобицах811. По словам В. О. Ключевского, «всенародное вече главных областных городов было преемником древней городской торгово-промышленной аристократии» 812. Не получила однозначного решения проблема веча и в советской исторической литературе. М. Н. Покровский, например, подчеркивая демократизм вечевого строя, настойчиво проводил мысль о повсеместном распространении веча на Руси. «Давно уже прошли те времена,— писал он,— когда вечевой строй считался специфической особенностью некоторых городских общин, которые так и были прозваны «вечевыми»,— Новгорода, Пскова и Вятки. Вечевые общины стали представлять собой исключение из общего правила лишь тогда, когда само это правило уже вымирало: это были последние представительницы того уклада, который до XIII в. был общерусским» 813. В XII в. М. Н. Покровский находил республиканский склад жизни доминирующим на Руси. Стремясь взглянуть на события исторически, М. Н. Покровский писал; «Древнерусские „республики” начали аристократией происхождения, а кончили аристократией капитала. Но в промежутке они прошли стадию, которую можно назвать демократической: в Киеве она падает как раз на первую половину XII в. В этот период хозяином русских городов является действительно народ» 814. Эти положения М. Н. Покровского оспорил Б. Д. Греков815. Но отбросив его тезис о демократизме Киевской Руси, Б. Д. Греков не рискнул все-таки отстранить народ от вечевых собраний.
Корпи веча он искал в родовом обществе816. С образованием в IX столетии раннефеодального Древнерусского государства вече умолкает «Ни в X в., ни в первой половине XI в. для развития вечевого строя благоприятных условий в Киеве нет. Власть киевского князя слишком сильна, город политически еще слаб, чтобы рядом с княжеской властью могло процветать городское вече»817. Возрождение вечевой деятельности наблюдается во второй половине XI—XII вв. «Чем объяснить факт энергического проявления вечевых собраний именно со второй половины XI в.»,— спрашивает Б. Д. Греков. «Мне кажется,— говорит он,— это явление стоит в связи с раздроблением Древнерусского государства. По мере падения значення Киева как политического центра, объединяющего значительные пространства, по мере усиления отдельных частей Древнерусского государства в этих последних поднимается политическое значение крупных городов, способных играть роль местных центров и отстаивать независимость своей области от притязаний старой „матери городов русских” В этих городах вырастает значение вечевых собраний, с которыми приходится считаться и пригородам и князьям»818. Большую роль на вече играли купцы и ремесленники, к голосу которых князья и бояре должны были прислушиваться, а порой идти им и на уступки 819. Вече на Руси Б. Д. Греков определяет как народное собрание (классового и доклассового общества), созываемое для обсуждения и решения важных общих дел 820. Точку зрения Б. Д. Грекова на вечевые собрания разделял М. Н. Тихомиров 821. Он не раз убеждался в том, что на массовых городских сходах главенствовали «черные люди»822. Идеи Б. Д. Грекова и М. Н. Тихомирова о древнерусском вече подверг резкой критике С. В. Юшков. Полемические приемы С. В. Юшкова оставляли желать лучшего, ибо больше запугивали, чем убеждали. Он обрушился на Б. Д. Грекова за то, что тот не преодолел «взгляды Сергеевича или Ключевского о вече»823, питавшихся «славянофильскими и народническими отрыжками»824, не порвал с наследием М! Н. Покровского, проявив с ним предосудительное (с точки зрения С. В. Юшкова) сходство в оценке некоторых явлений политической истории825. Еще дальше Б, Д. Грекова по пути сближения с концепцией веча, выработанной В. О. Ключевским и В. И. Сергеевичем, пошел М. Н. Тихомиров826. К чему же склонялся сам С. В. Юшков? Он считал, что вече в Киевской Руси являлось массовым собранием «руководящих элементов города и земли по наиболее важным вопросам», созывавшимся в тех случаях, когда феодальная верхушка раскалывалась на группировки, когда «надо было опереться па широкие массы феодалов города и земли или даже на массу городского населения, включая и торговые и ремесленные элементы, конечно, руководя ими и используя их в своих классовых интересах»827. Стало быть, заправилами на вече, по С. В. Юшкову, выступали феодалы828 Мысль о господстве феодалов на вече пользуется признанием у В. Т. Пашуто и П. П. Толочко829. Древнерусское вече XI—XII вв., полагают они, есть воплощение «феодальной демократии», т. е. выражение власти землевладельцев и других привилегированных собственников.830 Однако позиции В. Т. Пашуто и П. П. Толочко совпадают не по всем статьям. Так, В. Т. Пашуто, говоря* о вече в догосударственный период Руси, называет его институтом народовластия831. П. П. Толочко же думает, что и в это время при наличии «родо-племенной знати, старцев, предводите лей дружин вече не было всенародной сходкой»832. Тем не менее ни В. Т. Пашуто, ни П. П. Толочко не исключают полностью участие рядового населения в вечевых собраниях XI—XII вв. Более жесткую линию здесь проводят В. JI. Янин и М. X. Алешковский, у которых состав веча, так сказать, дистиллированный. Это — человек 300 бояр, затянутых золотыми поясами (В. JI. Янин), да какое-то количество богатейших купцов, пополнивших боярское вече к XIII в. (М. X. Алешковский) 833. Устанавливая социальную принадлежность участников веча, оба автора имеют в виду один лишь Новгород. Но если мы учтем их заявление о том, будто «государственный строй Новгорода сохранял несравнимо больше черт демократии, нежели монархический строй княжеств»834, то можем предположить, что демократизм вечевых собраний других городов авторами тем более отрицается. Древнерусскому вечу уделили внимание В. В. Мавродин и JI. В. Черепнин. Согласно В. В. Мавродину, «вече — один из наиболее архаических институтов народовластия, уходящий в родо- племенной строй. Но уже в период племенных княжений, непосредственно предшествующих Древнерусскому государству, на вечевых сходах главную роль играют „нарочитые мужи”, „лучь- шие мужи”, „старцы”, т е. знать, которая стоит на пороге перерастания племенной верхушки в феодальную. По мере развития феодальных отношений на Руси эволюционирует и вече, оказавшееся либо на службе у князей и феодалов в виде своеобразной феодальной демократии, либо являвшееся началом социального взрыва, восстания „простой чади”, „меньших людей” против князя, боярства, ростовщиков»835. JI. В. Черепнин выражает полную солидарность в вопросе о вече с Б. Д. Грековым и М. Н. Тихомировым. «Мне представляется наиболее правильной,— пишет он,— точка зрения Грекова — Тихомирова на вече как народное собрание во времена родо-племен- ного строя, возродившееся (но в известной мере и переродившееся) в новых условиях в период развития городов в феодальном обществе. По-моему, источники дают право говорить, что номи нально вече — это высший орган городского управления в эпоху паннего феодализма, собрание горожан разного социального ста- туса»3 • Мы рассмотрели некоторые итоги изучения древнерусского веча в отечественной исторической науке. Положение в историографии сложное, характеризующееся многообразием подходов и поисков в исследовании этого примечательного явления социально-политической истории Древней Руси. Такое положение в значительной мере объясняется состоянием источников. Сведения о вечевых собраниях мы черпаем преимущественно из летописей, где отложились далеко не все случаи созыва веча. Летописцы, люди духовного звания, воспитанные на догмах св. Писания и образцах византийского абсолютизма, взирали на князя как на единственного носителя власти, ниспосланной богом. Поэтому проявления народовластия редко попадали на летописные страницы, а если и попадали, то при описании шумных происшествий, в центре которых обычно выставлены любимцы наших древних «списателей» — князья. Недостаток содержащихся в источниках данных о вече усугубляется лапидарностью известий. И все же они, взятые в совокупности, позволяют разобраться в главных чертах вечевого строя на Руси. Среди летописных сообщений о вече есть одно, которое по праву считается классическим836. Оно сохранилось в Лаврентьевской летописи под 1176 г. Владимирский хронист, рассказав, как в упорной борьбе со старшими городами Ростовом и Суздалем младший город Владимир одержал верх, произносит драгоценнейшую для историка фразу: «Новгородци бо изначала и Смолняне, и Кыяне, и Полочане, и вся власти якож на думу на веча сходятся; на что же стареишии сдумають, на томь же пригороди стануть»837. В. И. Сергеевич следующим образом комментировал приведенные слова летописца: «Веча собираются во всех волостях. Они составляют думу волости. Решения, принятые на вече главными представителями волости, старшими городами, по общему правилу, принимаются к исполнению пригородами»838. Этот склад вечевых отношений существует «изначала», т. е. с незапамятных времен, иначе — «вече было всегда»839. Толкование В. И. Сергеевича отклонил С. В. Юшков, считавший, что владимирский летописец говорит о вечевых совещаниях новгородцев, смольнян, киевлян и полочан «не в доказательство изначального и повсеместного существования веча, а в доказательство зависимости пригородоп от главного города»840. До С. В. Юшкова исследователи понимали слово «власти» лз цитированного летописного отрывка в смысле «волости», «области», т. е. территории841. Такое понимание его не удовлетворило. И он стал доказывать, что термин «власть» крайне редко применяется летописцем в значении территориальном, особенно в чтении «власть», а не «волость»842 С. В. Юшков отсюда предположил, будто в упомянутом летописном тексте речь идет о том, что «изначала власти Новгорода, Смолепска, Киева, Полоцка и власти всех других городов собираются на думу, на совещания (веча): на чем порешат власти старших городов, то должпы выполнять пригороды»843. Что же мы имеем в летописи па самом деле? Термины «власть» и «волость» фигурируют в Лаврентьевской летописи отнюдь не альтернативно. Правда, для обозначения территории летописцы чаще (тут С. В. Юшков прав) прибегают к слову «волость»844. Однако иногда они пользуются этим словом и в неполногласном варианте: «Тогда послаша слы своя к Воло- дареви и к Василькови, поими брата своего Василка к собе, и буди вама едина власть, Перемышль»845. Бывает и так, что понятие «власть» передается посредством полногласной формы «волость»846. Следовательно, ссылкой на крайне редкое применение термина «власть» в территориальном значении не решить вопроса, ибо трудно поручиться, что перед нами не тот самый редкий случай, когда «власть» есть «волость», «область». Надо искать более веские аргументы. В летописном повествовании, предваряющем известие о вечевых сходах, обнаруживаем ключ к разгадке. Там читаем: «Мы же да подивимся чюдному и великому и преславному матере Божья, како заступи град свои от великих бед и гражаны своя укрепляеть; не вложи бо им Бог страха, и не убояшася князя два имуще в власти сеи и боляр их прещенья...»847. С. В. Юшков почему-то прошел мимо этого примечательного текста, хотя не должен был допускать подобную небрежность уже по той причине, что в нем фигурирует слово «власть», позволяющее расшифровать аналогичное слово из последующего сообщения о вечах. «Власть» здесь — территориальная единица. Стало быть, и выражение «вся власти» из рассказа о вечевых сходах новгородцев, смольнян и прочих необходимо толковать как «все волости, области», поскольку нелогично думать, что один и тот же летописец в одной и той же записи для передачи разных понятий пользовался одинаковыми словами. С. Б. Юшков, на наш взгляд, заблуждался, когда утверждал, что термин «власти», содержащийся в записи 1176 г. о вечевой жизни Руси, не идентичеп термину «волости». Вряд ли можно согласиться и с интерпретацией данной записи, предпринятой Б. Д. Грековым. Его смущало свидетельство летописца об изпачальности вечевых порядков, ибо оно, как ему, вероятно, казалось, противоречило идее падения роли веча в X — первой половине XI в., которой оп придерживался. Б. Д. Греков пытался придать новый смысловой оттенок этому свидетельству, полагая, что оно «относится не столько к существованию вечевого строя (о хронологии вечевых собраний летописец едва ли здесь думал), сколько к обычной обязанности пригородов подчиняться городам, к господству ростовской и суздальской знати над владимирцами — людьми „мезинными” На этом, во всяком случае, логическое ударепие летописного рассказа. Упоминаемая здесь знать и есть те „светлые бояре", представителем которых в договорах с греками являлся в свое время великий киевский князь. До известного времени этот „изначальный” порядок держался. Затем в пем появилась трещина»848. Б. Д. Греков несколько сузил содержание летописного рассказа, утверждая, что в нем речь идет не «о хронологии вечевых собраний», а об «обязанности пригородов подчиняться городам». Летописец, судя по всему, имел в виду и то и другое. Б. Д. Греков пеправомерно противопоставляет ростовцев и суздальцев владимирцам как знати (бояр) ремесленному и купеческому люду, поскольку во Владимире были местные бояре, которые наравне с остальными жителями города враждовали с ростово-суздальским боярством, а также с населением Ростова и Суздаля вообще 849. Итак, ни С. В. Юшкову, ни Б. Д. Грекову не удалось дать убедительное объяснение сообщению летописи под 1176 г. о вечевых порядках на Руси. И оно все еще кажется исследователям недостаточно понятым850. В. Т. Пашуто принадлежит одна из последних попыток разобраться в его сути. Он предлагает поставить летописную запись в связь с восстановлением прав влади мирской епископии, попранных ростовскими боярами и послушными им Ростиславичами. «Летописец,— говорит В. Т. Пашуто,— довольный, что Владимир, будучи новым городом, устоял и защитил епископские владения от ростовского боярства, выступил с обоснованием того, что в местном краю сломан издревле бывший порядок вассального подчинения городов»851. Рассуждать так — значит обеднять содержание летописного рассказа, в котором лейтмотивом проходит порицание ростовцев и суздальцев за нежелания добра граду Владимиру «и живущим в немь»852. Сюжет же о церковных владениях у летописца, хотя и важный, но не самый главный. В. Т. Пашуто торопит события, объявляя о сломе старого порядка соподчинения городов. Это наступит позже853. Цель летописца в том, чтобы оправдать частный случай неповиновения пригорода старшим городам, а не в стремлении подвести «теоретическую базу» под ликвидацию отжившей системы854. Вместе с тем он хочет поднять престиж своего родного города, показать его возросшее политическое значение855. Оценивая летописное известие 1176 г. в целом, мы должны вслед за В. И. Сергеевичем сказать, что, по свидетельству лето- писца-современника, веча, являясь думой волости, созываются на Руси всюду; вечевой приговор старших городов принимается к исполнению пригородами. Тут язык летописи ясен и не подлежит кривотолкам. Но затем идут сложности. Камнем преткновения оборачиваются слова летописца, что на веча «сходятся изначала». В. И. Сергеевич и другие ученые воспринимали их как намек на порядок, существовавший издревле, с незапамятных времен. Б. Д- Греков, стараясь затушевать хронологический аспект сообщения летописи, уверял, будто летописец меньше всего думал, с каких пор повелось древнерусское вече. Мы полагаем, что он все-таки думал об этом. Но как понимать это неопределенное «изначала»? Наше внимание привлекает один любопытный штрих: летописец говорит об изначальности вечевых сходов не в общей и отвлеченной форме, а в непосредственном соотношении с жизнью старших городов и пригородов. Его исторический взор значительно короче, чем может показаться при беглом знакомстве с летописью. Он обрывается за порогом социально-политической системы, обозначаемой понятиями «волость», «старший город», «пригород». Вот почему летописное «изначала» не старше волостного быта, запечатленного памятниками XII в. Исходный же рубеж здесь надо отодвинуть к середине XI в., когда шло становление волостей-государств, поднявшихся на развалинах «племенных княжений»856. Таким образом, «изначала» в устах летописца имеет не абсолютный, а относительный смысл, вращающийся в пределах какой-нибудь сотни с лишним лет. Однако летописный рассказ позволяет выйти и в предшествующую эпоху. Такую возможность открывают слова «якож на думу на веча сходятся, на что же старешпии сдумають, на томь же пригороди стануть». С. В. Юшкова приведенный летописный фрагмент поверг в недоумение. Он писал: «...обращает на себя внимание какая-то странная конструкция всей этой фразы («якож на думу на веча сходятся».— И. Ф.). Ночему-то говорится пе только о вече, но и о думе»857. Действительно, уподобление веча думе («якож на думу») понуждает вроде бы рассматривать вече и думу как особые институты. На самом деле это не так. В Летописце Переяславля Суздальского находим более четкое чтение: «...вся власти на думу на веча сходятся»858. По Летописцу, стало быть, вече и дума — понятия неразрывные. Преимущества фразеологического построения Переяславского летописца особенно очевидны на фоне венчающей повествование реплики «на что же стареишии сдумають, на томь же пригороди стануть». Полагая думу отличным от веча учреждением, мы внесем в рассказ путаницу, затемняющую и без того трудный для толкования текст. Итак, собраться на вече — все равно что сойтись на думу, думать, а принять согласное вечевое решение — значит «сдумать». Последнее наблюдение имеет особо важное значение, поскольку позволяет увидеть вече в тех местах летописи, где оно завуалировано туманным «сдумаша». В итоге мы получаем возможность начать историю веча, фиксируемую источниками, из восточно-славянского далека. В педатированной части Повести временных лет сохранилось предание о борьбе полян с хазарами. Счастье улыбнулось црИ, шельцам, «и реша козари: „Платите нам дань” Съдумавше зке поляне и вдаша от дыма мечь»859. Притязания хазар обсуждаются „ со на вече — племенной сходке . На подобное собрапие сошлись древляне, возмущенные «пе- сытовством» киевского князя Игоря, пе знавшего меры В сборе дани860. Племенные веча — детище глубокой старины, palladium демократии восточных славян, о которой в свою бытность писал Прокопий Кесарийский. «Эти племена, славяне и анты,— читаем у него,— не управляются одним человеком, но издревле живут в пародоправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим»861. Н. С. Державин верно замечал, что «„славяне”, по Прокопию, не знают единодержавной власти и живут на основах самоуправления путем обсуждения своих дел на всенародных сходках, т. е. вечах»862. Впервые термин «вече» встречается в Повести временных лет при описании происшествий в осажденном печенегами Белгороде. Измученные голодом белгородцы «створиша вече», где порешили отдаться па милость победителя. Но тут объявился некий «старец», который «не был на вече томь, и въпрашаше: „Что ради вече было?” И людье поведаша ему, яко утро хотят ся людье передати печенегом. Се слышав, посла по старейшины градьекыя и рече им: „Слышах, яко хочете ся передати печенегом”. Они же реша: „Не стерпять людье глада” И рече им: „Послушайте мене, не передайтеся за 3 дня, и я вы что велю, створите” Они же ради обещашася послушати»863. Итак, в белгородском вече участвуют «людье» и «старейшины градьекыя», т. е. рядовое население со знатью. «Вечники» сообща сговариваются отворить врагу город, причем инициатива здесь исходит более от «людей», нежели от старейшин. «Людье» активно действуют пе только на вече, но и потом. Именно они посылают за печенегами, принимают их в городе, потчуя своим знаменитым киселем864. Сдача Белгорода должна была состояться, но вдруг, будто ангел с неба, явился «старец» с хитроумным планом спасения города. Старейшины воспрянули духом («ради обещашася послуша- ти»), отсрочив капитуляцию на трое суток. По этому поводу Б Д. Греков писал: «Надо думать, что если они (старейшины.— // Ф.) с такой легкостью отменяют решение веча, то, очевидно, они имели силу провести отмену решения. Для суждения о вече с этими фактами, конечно, необходимо считаться»865. Мы готовы были бы считаться с «этими фактами», будь они реальными, а не вымышленными. Ведь старейшины не отменяют решение веча, как представляется Б. Д. Грекову, а только приостанавливают его исполнение на трое суток. Отвечало ли это интересам народа? Кояечпо. Выдержать осаду хотелось, безусловно, всем: и знати, и «простой чади». То был наилучший исход. В противпом случае многие белгородцы, независимо от социального ранга, погибли бы под печенежскими саблями. «Людье» прекрасно понимали эту перспективу. Недаром они говорили: «Въдадимся печенегом, да кого живять, кого ли умертвятъь (курсив наш. — И. Ф.). Поэтому приостановка действия вечевого решения, подававшая надежду на счастливый поворот событий, по могла быть не поддержана «людьми». В одобрении народа, на наш взгляд, как раз и надо искать причину бросившейся в глаза Б. Д. Грекову легкости, с какой старейшины останавливают выполнение приговора веча о сдачо Белгорода866, а не в их мнимой силе, идущей наперекор воле рядовых белгородцев. Нельзя, разумеется, забывать, что рассказ об осаде Белогорода есть народное предание, занесенное в летопись867. Иначе перед нами не историческая хроника, а поэтическое произведение со всеми присущими ему как историческому источнику специфиче- сними особенностями. Вот почему мы далеки от того, чтобы выдавать нарисованную нами картину за фотографию. Многое в отой картине условно, гипотетично. И все-таки один из основных мотивов предания, характеризующий народ как активную социально-политическую силу, в полной мере проявляющуюся на вече, сомнений не вызывает. Новый эпизод с вечем переносит нас с юга на север, из Белгорода в Новгород, где повгородцы, доведенные до крайности бесчинствами варягов, «исекоша в Поромоне дворе» этих заморских насильников 868 «И се слышав, князь Ярослав разгневася на гра- жаны, и собра вой славны тысящу, и, обольстив их, исече, иже бяху Варяги ти исекле; а друзии бежаша из града»66. Не успела еще остыть пролитая кровь, как из Киева от сестры Ярослава Предславы пришла печальная и вместе с тем тревожная весть о смерти отца, великого князя Владимира, и о каиновых делах брата Святополка, вокняжившегося на киевском столе. Ярослав спешно созвал «новгородцев избыток» на вече. «Любимая моя и честная дружина, юже вы исекох вчера в безумии моем, не топерво ми их златом окупити»,— жалобно взывал князь. Подпустив слезу, Ярослав взмолил о помощи против Святополка. И сказали незлобливые новгородцы: «А мы, княже, по тобе идем». Ярослав «собра вой 4000. Варяг бяшеть тысяща, а новгородцев 3000; поиде на нь»869 Так повествует о новгородской драме местный летописец. «Но, вероятно,— пишет Л. В. Черепнин,— в действительности все было сложнее. Видимо, велись переговоры, в которых Ярослав обещал новгородцам и денежное вознаграждение, и грамоту с какими-то политическими гарантиями»870. Возможно, Л. В. Черепнин прав. Однако сейчас нам важнее выяснить социальный состав веча. В. Т. Пашуто видит в нем «собрание части „нарочитых мужей“, санкционирующее войну и сбор ополчения для князя»871. Чтобы убедить читателя в своей правоте, В. Т. Пашуто адресует его к Повести временных лет и Новгородской Первой летописи. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что историк воспроизводит события только по Повести временных лет и, вероятно, не случайно, так как в новгородском источнике нет ни единого упоминания о «нарочитых мужах», а речь идет о «новгородцах» и «гражанах», причем в синонимиче ском значении терминов872. Следовательно, «нарочитых мужей» g' Т. Пашуто извлекает из Повести временных лет. Однако материал Повести дает основание для иного, чем у В. Т. Пашуто, заключения. Согласно этой летописи варягов перебили «новгородцы», в том числе и «нарочитые мужи». Последнее явствует из слов: «И позва (Ярослав.— И. Ф.) к собе нарочитые мужи, иже бяху иссекли варягы...»873. Выделяя знатных людей из общей массы новгородцев, летописец тем предостерегает от отождествления понятий «повгородцы» и «нарочитые мужи». Новгородцы — это широкий круг людей, куда входят и «нарочитые»874. Посему сводить вече, созванное Ярославом, к совещанию части «нарочитых мужей» нельзя. Вече здесь — народное собрание (с участием зпа- пг, конечно), вотирующее чрезвычайно существенный вопрос о военном походе. Выдвигая тезис о прекращении вечевой деятельности на Руси X — первой половины XI в., Б. Д. Греков писал: «Если не считать исключительных случаев, известий о вечевых собраниях в X веке у нас нет. Исключительные случаи я вижу в описании двух осад городов печенегами (Киева в 968 г. и Белгорода в 997 г.) в отсутствие князей с их дружинами»875. И далее: «Как правило, в X в. при наличии князя в городе вече не собирается. При князе мы видим всегда совет старейшин города, или, иначе, старцев градских, бояр и дружину»876. Мы полагаем, что рассмотренные выше фрагменты из вечевой жизни иа Руси X — начала XI в. предостерегают от подобных выводов. Но это еще не все. Б. Д. Греков, к сожалению, пе привлек известия скандинавских саг, которые служат в дапном случае важным дополнением к отечественным источникам. В сагах говорится о том, что во времена Владимира и Ярослава на Руси созывались тинги (народные собрания — веча) при князьях и отнюдь пе в исключительных случаях 11. Следующее сообщение летописи о вечевой деятельности на Руси приводит нас в Киев, где в 1068—1069 гг. состоялись вечевые собрапия, озаренные вспышками социальной борьбы877. Анализ летописного материала убеждает в том, что веча 1068—1069 гг.— это народные собрания, ведающие вопросами войны и мира, распоряжающиеся княжеским столом. В них принимали участие не только горожане, но и сельские жители878. Не вызывает сомнения присутствие на вече киевской знати. Пользуясь правом голоса в народном собрании, оказывая на него влияние, знатные люди, однако, не могли навязать народу решение, идущее вразрез с его интересами879. В 1097 г. князья Володарь и Василько, движимые жаждой мести, «придоста к Володимерю» волынскому, где «затворися» Давыд — виновник ослеплепия Василька. Они послали сказать владимирцам: «Ве не приидохове па град вашь, ни на вас, но на вра- гы своя, на Туряка, и на Лазаря и на Василя, ти бо суть намол- вилп Давыда, и тех есть послушал Давыд и створил се зло. Да аще хощете за сих битися, да се мы готовії, а любо выдайте врагы наша»880. Услышав ото, горожане созвали вече и молвили Давыду: «Выдай мужи сия, не бьемся за сих, а за тя битися можем. Аще ли,— то отворим врата граду, а сам промышляй о собе»881 Давыд хитрил и медлил. Тогда «людье» прикрикнули на князя: «Выдай кого ти хотять. Аще ли,— предаемыся». И е\іу попеволе пришлось выдать Василя и Лазаря которых на рассвете повесили и «растре- ляша стрелами»882. В. Т. Пашуто, уклоняясь от точного ответа на вопрос, кого подразумевал летописец под словом «людье». пишет: «Здесь термин „людье” употреблен без социального смысла — они просто участники веча»883. Осторожность, надо заметить, чрезмерная, ибо летопись дает «вечникам» несколько синонимических наименований, позволяющих уверенно говорить о социальном составе веча. «Во- лодимерцы», «гражане», «людье» — вот кто, по рассказу летописца, сходился па «думу». Нет никаких сомнений в том, что это — население города Владимира, т. е. простой народ по преимуществу, властно диктующий свою волю князю Давыду884. В 1097 г. вече собиралось во Владимире еще раз. Его созыву предшествовала сопровождавшаяся бранямц перетасовка князей. Киевский Святополк прогнал Давыда из города и посадил там сына своего Мстислава, а сам ушел обратно ь Киев. Вскоре Давыд подступил «внезапу» к Владимиру. Началась осада города, во время которой кпязь Мстислав «ударен бысть под пазуху стрелою, на заборелех, сквозе деку скважпею, и св^доша и, на ту нощь умре»885. Трое суток приближенные Мстислава скрывали его смерть от людей, а на четвертый день «поведаша на вечи». Поразмыслив, «людье» отправили послов к Святополку с речью: «Се сын твой убьен, а мы изнемогаем гладом. Да еще не придеши, хотять ся людье предати, не могуще глада терпети»886 В. Т. Пашуто признает, что .«людье» тут — простые ЛЇОДИ887. Это верно. Добавим только: «людье» (простые люди) являлись также деятельнейшими участниками веча, решившего участь «мужей» Давыда — Василя и Лазаря. Таким образом, летописные данные, относящиеся к XI в., рИ_ суют вече как верховный демократический орган власти, развивавшийся наряду с кпяжескоп властью. Оно ведало вопросами войны и мира, санкционировало сборы средств для военных предприятий, меняло князей. Столь важная компетенция вечевых собраний еще более отчетливо выступает на фоне источников, освещающих события XII в. Появляются и некоторые новые черты в прерогативах веча. В письменных памятниках вече выступает в качестве распорядителя государственных финансов и земельных фондов. «Се ял князь великии Изеслав Мьстиславич по благословению епискупа Нифонта испрошал есмь у Новагорода святому Пантелемону землю село Витославицы и смерды и поля Ушково и до прости»,— читаем в одной новгородской грамоте середины XII в.888 «Испросить» пожалование монастрыю «у Новагорода» Изяслав мог только на вече. Кроме земли вече, как видим, распоряжалось смердами, напоминающими рабов фиска стран раннего средневековья Западной Европы889. Во всем этом нет ничего специфического, присущего лишь Новгороду. В Смоленске князь Ростислав, «сдумав с людьми своими», т. е. рассудив на вече890, жалует учреждаемой епископии «десятину от всех даней Смоленских», села Дросенское и Ясенское с изгоями, озера и сеножати, которыми ведала местная земщина891. Заключение международных договоров вече тоже держало под присмотром. В преамбуле соглашения Новгорода с Готским берегом и немецкими городами значится: «Се яз йнязь Ярослав Воло- димеричь. сгадав с посадникомь с Мирошкою, и с тысяцкым Яко- помь, и с всеми новгородъци, потвердихом мира старого с поеломь Арбудомь, и с всеми немецкыми сыны, и с гты, и с всемь латинь- ским языком»892. Со «всеми новгородци» Ярослав общался, надо думать, не в приватной беседе за чашей вина, а на вече. Фраза «вси новгородци» достаточно красноречива: она с предельной ясностью определяет участников сходки, не оставляя ни малейших сомнений в том, что мы имеем дело с массовым собранием горо- жап, где, вероятно, присутствовали делегаты от новгородских пригородов и сельской округи. Аналогичный порядок заключения международных соглашений наблюдается и в других землях Древней Руси. Так, смоленский князь Мстислав послал в 1229 г. «свое муже Геремея попа. Пан- іелоя еотьского, от СМОЛІІЯН в Ригу, а из Ригы на Готьскии берег, утверживати мир»893. Подчеркнем важную для нас деталь: non Геремей (Еремей) и сотский Пантелей едут за границу от лица «Смолпяи». А. А. Зимин приметил, что среди послов в договоре 1229 г. пет представителей смоленских бояр894. Это обстоятельство еще резче оттеняет социально-политическую мобильпость рядового населения смоленской волости895. П. В. Голубовский и М. Н. Тихомиров имели все основания говорить, что договор 1229 г. был составлен по совету князя с вечем896 Ценные данные о древнерусском вече содержатся в летописных известиях, относящихся к 1146—1147 гг. М. Н. Покровский некогда говорил: «События 1146—1147 гг.. очень подробно, местами по наглядности описанные летописью, являются одним из самых * ' ^ о QQ ценных ооразчиков вечевой практики, какие мы только имеем» . Действительно, летопись донесла до нас сведения, которые в определенной мере проясняют вопрос о движущих силах веча и его компетенции. Эти сведения мы черпаем из Ипатьевской и Лаврентьевской летописей, взаимно дополняющих друг друга, а также Московского летописного Свода конца XV в., основанного, по мнению М. Н. Тихомирова, «на древних и частично утерянных свидетельствах XII в.>&9. О чем же сообщают летописцы? В 1146 г. киевский князь Всеволод Ольгович, возвращаясь из военного похода, «разболися велми». Пораженный смертельным недугом, князь стал «под Вышегородом в Острове», куда призвал «киян», чтобы условиться с ними насчет своего преемника. «Аз есмь велми болен, а се вы брат мои Игорь, иметесь по пь»,— молвил киевлянам Всеволод. И те отвечали: «Княже, ради ся имем»897. Можно предположить, кто «кияне», которых пригласил к себе умирающий князь, были выборными людьми, посланцами киевского веча 898. Их согласие принять на княжение Игоря надлежало еще одобрить на вече в самом Киеве. Поэтому опи вместе с новым «претендентом» на великое княжение отправляются в стольный город, где под Угорским сзывают всех киевлян, которые и «целоваша к нему (Игорю. — И. Ф.) крест, ркуче: „Ты нам князь“»899. Но то была фальшивая клятва. «И яшася по нь льстью», — заметает летописец900. Собрание под Угорским летопись не называет веяем. И все нВасиля Полочанина, Мирослава внука Хилпча915. Улеб тысяцкий и прочие персонажи, именуемые с почтительным «вичем».— знатные люди, а не «мезинные». Но эти то бояре как раз и «скупиша около себя Кыяны и свещашася, како бы им узъ- мощи перельстити князя своего»916 Нам кажется, что оба веча надо рассматривать как две картины одного и того же акта, причем с неизменным преимущественно составом действующих лиц. На Ярославле дворе киевляне «целовали крест», обещав блюсти Игоря в качестве своего князя, тогда как последний «на роту» не ходил. Но обычай требовал обоюдной клятвы. Вот отчего второе вече, где Игорь должен был пройти через крестоцелование «киянам», являлось неизбежным. Остается только догадываться, почему на первом вече киевляне не привели князя к присяге. Не исключено, что они не успели до конца выработать и согласовать условия, на которых Игорь обязан был править. Поэтому им пришлось сойтись вторично, чтобы завершить и по форме її по существу процедуру избрания князя. Итак, на Ярославле дворе и у Туровой божницы толпились в основном те же самые люди. Летописец, кстати, говорит об этом внятно и определенно: «Созва (Игорь) Кияне вси на гору на Ярославль двор... и пакы скупишася вси Кияне у Туровы божнице»917 Нет никаких причин не верить ему. Пора, однако, установить с большей конкретностью социальную принадлежность участников упомянутых вечевых сходов. В свое время В. И. Сергеевич, анализируя летописные записи 1146 г., заметил, что в них «различено собрание всех киян и не всех. Все собираются в Киеве, под Угорским, на Ярославском дворе п у Туровой божницы. Под Вышегородом, конечно, не мог ли быть собраны все кияне, туда приехали, по всей вероятности, только лучшие люди»918. Стало быть, летописец, оперируя терминами «кияпе» и «вси кияне» вкладывал в каждый из них свой смысл. Что же он хочет сказать, когда прибегает к выражению «вси кияне»? Ключ к ответу находим в описании веча у Туровой божшщы, а точнее в сообщении, что князь Святослав, «урядившись» со всеми киевлянами, «пойма лутшеи мужи» и отправился к Игорю, ожидавшему его неподалеку. Отсюда ясно: приводившие к присяге Игоря «лучшие мужи» — лишь часть людей, бывших па вече у Туровой божницы. Следовательно, в устах летописца «вси кияне» обозначают нерасчлененную массу горожан, достаточно пеструю по социальному составу. Аналогичный смысл в слова «вси кияне» летописец вкладывал и тогда, когда говорил о вече под Угорским п на дворе Ярославле. Таким образом, вечевые собрания под Угорским, на Ярославле дворе и у Туровой божницы — это народные собрания, обсуждающие и решающие коренные вопросы социально-политической жизни киевской волости, важнейший из которых заключался в избрании нового князя, угодного народу919. Фиаско Игоря — прямой результат отрицательного отношения к нему широких слоев местного общества. «Кияне» не хотели быть у Ольговичей, «акы в задничи»920. И они уже под Угорским отвернулись душою от князя («яшася но нь льстью»)921. В Ипатьевской летописи не зря сказано: «Не угоден бысть Кияном Игорь»922. Лаврентьевская же летопись, опускающая крестоцеловальные сцены, поясняет, кого в первую очередь нужно разуметь под «киянами». В памятнике читаем: «И вниде Иторь (по смерти Всеволода — И. Ф.) в Киев, и не годно бысть людем»923. Едва ли мы ошибемся, если «людей» здесь примем за массу жителей Киева. Что же побудило народ предпочесть Игорю князя Изяслава? Одна из причин — непопулярность Ольговичей у киевлян. Зато «мономахово племя», которое представлял Изяслав, было наиболее любезным их сердцу. Но не только симпатии и антипатии играли тут роль. Поведение Игоря тоже во многом предопределило оборот событий. Князь нарушил «ряд» с «киянами», о чем узнаем из Московского свода: и вниде в Кыев, и не поча по тому чинити, яко же люди хотяху, и не угодно бысть им. И послашася в Переяславль к Изяславу Мъстиславичу...»924. Люди «хотяху», как известно, личного суда князя без вмешательства тиунов. Они требо вали замены старых ти>нов Ратши и Тудора, дискредитировавших себя произволом и беззакониями, тиунами новыми, но не д0 усмотрению князя, а по рекомендации веча 925 Это обстоятельство указывает, что вече, помимо избрания князей, могло определять персонально княжеский административно-судебный аппарат, уц_ равляющий в волости. Для уяснения прав вечевых сходов 1146 г первостепенное значение имеет летописная формула игоревои присяга. «На вееп (киевлян — И. Ф.) воли»,—так звучит она в летописи 12Э. Данная формула станет особенно ходкой в Новгороде Великом Очень важно подчеркнуть, что ее применяли и в Южной Руси Она — несомненное свидетельство больших полномочий киевского веча С вокняжением Изяслава в Киеве вечевая деятельность в городе не замерла Изяслав не раз просил вече о военной поддержке п помощп Однажды в 1147 г он «созва бояры и дружину всю и Кыяны», чтобы увлечь киевскую тысячу в поход к Суздалю па Юрпя Долгорукого, укрывшего Святослава Ольговича — лакштою врага Изяслава 926 «Кияпе» не поддались уговорам и сказали- «Кияже, ты ся па пас пе гпеваи Не можем па Володимере племя р>кы въздаяти; оия же Ольговичи, хотя и с детми»927. Тогда Изяслав кликнул охотников. Добровольцев сбежалось множество С ними князь и «поиде» против Юрия, «а брата своего Владимира остави Киеве»928 В И. Сергеевич полаїал. что Изяслав склонял «киян» па вече идти с собой в поход |33. Вероятно, так оно и было: с избранными лицами н за закрытыми дверями нельзя было обеспечить участие киевского ополчения в намечаемом предприятии, ибо тем ведало вече. К нему князь п воззвал Но «кияне» отказали. Летописный слог, внятный и четкий, избавляет нас от гаданий по поводу содержания понятия «кияне». Бояре и дружинники в данном случае отпадают, поскольку летописец о них говорит особо. Остается масса горожан, придающая вечу характер всенародного совещания Вскоре Изяслав вновь обращается к киевскому вечу. О том, как ото было, рассказывают Ипатьевская и Лаврентьевская летописи, сведения которых не во всем совпадают, а иногда и противоречат ДРУГ ДРУГУ- Согласно Лаврентьевской летописи, Изяслав Мстиславич, находясь вне Киева, послал туда двух «кияп» — Добрынку и Ра- дила, а по Ипатьевской, — какого-то безымянного м\жа929. Версию Лаврентьевской летописи повторяет Московский Свод конца XV в.930, что в немалой мере повышает доверие к источнику, так как Московский Свод, вобравший древние и частью утраченные свидетельства XII в.931, восполняет некоторые пробелы Ипатьевской летописи, представляя ценность при изучении Руси XI— XII вв |37. Примечательно также и то, что текст Летописца Переяславля Суздальского совпадает с лаврентьевским вариантом |38. В пользу истинности этого варианта можно привести еще два соображения. Во-первых, едва ли есть резон подозревать «книжного списателя», будто он выдумал имена посланцев Во-вторых, очень правдоподобно выглядит тактика Изяслава, возложившего посольскую миссию на Добрынку и Радила, которые, будучи сами «киянами», имели шансы быстрее, чем кто-нибудь иной, найти общий язык с киевским вечем. По свидетельству Лаврентьевской летописи, на вече «придоша Кыян много множество народа и седоша у святое Софьи слышати. И рече Володимер к митрополиту: „Се прислал брат мои 2 мужа Кыянина, аю молвят братье своеи” И выступи Добрынъко и Радило и рекоста: „Целовал тя брат, а митрополиту ся поклонял и Лазаря целовал и Кияны все” И рекоша Кияне „Молвита, с чим вас князь прислал” Она же рекоста: „Тако молвит князь. Целовала ко мне крест Давыдовичи и Святослав Всеволодичь, ему же аз много добра створих, а ноне хотели мя убити лестью Но Бог заступил мя и крест честный, его же суть ко мне целочали. А ныне, братья,.поидета по мне к Чернигову, кто имеет конь ли не имеет, кто ино в лодье. То бо суть не мене о диного хотели убити, но и вас искореиити”»932. В Ипатьевской летописи вместо фразы «придоша Кыян много множество народа и седоша у святое Софьи слышати» читаем: «Кияном же всим съшедшимся от мала и до велика к святей Софьи па двор, въставшем же им в вечи»933. Встает вопрос: можно ли количественные описания обоих памятников считать тождественными? Мы даем положительный ответ; к тому нас побуждает лексика Ипатьевского летописца, именующего «въставших в вечи>> народом 934 Итак, обе летописи, и Лаврентьевская и Ипатьевская, изображают массовую сходку «киян», созванных по просьбе князя Изяслава Это — один из самых ярких примеров, иллюстрирующих народный склад древнерусского веча Рассказ летописца о вече 1147 г. у св. Софии замечателен еще и тем, что воспроизводит порядок ведения вечевых собраний. Перед нами отнюдь не хаотическая толпа, кричащая на разный лад, а вполне упорядоченное совещание, проходящее с соблюдением правил, выработанных вечевой практикой. Сошедшиеся к Софии киевляне рассаживаются, степенно ожидая начала веча935. «Заседанием» руководит князь, митрополит и тысяцкий. Послы, как по этикету, приветствуют по очереди митрополита, тысяцкого, «киян». И только потом киевляне говорят им: «Молвита, с чим князь прислал». Все эти штрихи убеждают в наличии на Руси XII в. более или менее сложившихся приемов ведения веча. М. Н. Тихомиров счел вполне вероятным существование уже в ту пору протокольных записей вечевых решений 936. Выслушав посольские речи, «кияне» заявили, что готовы «биться за своего князя и с детми»937. И вдруг они вспомнили об Игоре Ольговиче, который к тому времени был освобожден из поруба и пострижен в схимники киевского монастыря св. Федора. «Кыяне же рекоша: „Князь нас вабит к Чернигову, а зде ворог (Игорь.— И. Ф.) киязя нашего и нашь, а хочем и убити”»938. Люди, наверное, заговорили об Игоре не все сразу. Правдоподобной посему выглядит версия Ипатьевской летописи, по которой расправиться с князем-иноком призывал народ «един человек». Передавая его выступление на вече, летописец сообщает: «И рече един человек: ,,По князи своем ради идем, но первое о сем про- мыслимы, акоже и преже створиша при Изяславле Ярославлче, высекше Всеслава ис поруба злии они, и постави князя собе, и много зла бысть про то граду нашему, а се Игорь ворог нашего князя и наш не в порубе, но в святом Федоре, а убивше того, к Чернигову пойдем по своем князи, кончаимы же ся с ними” То же слышавше, народ оттоле поидоша на Игоря»939. Призыв «единого человека» убить Игоря сам по себе не вызывает сомнений. Однако отдельные частности выглядят подозрительно. Не внушает доверия стремление «единого человека» очернить тех, кто в 1068 г. «поставил» киевским князем Всеслава Полоцкого. Свеоеобразную интерпретацию данному факту предложил Л. В. Черепнин. Он писал: «Интересы какой общественной группы выражал безымянный вечевой оратор? Об этом можно судить прежде всего по его словам, что в 1068 г., при Изяславе Ярославиче, в Киеве действовали „злии человеци” Раз он так именует восставших горожан, значит, он сам — представитель класса феодалов и, скорее всего, сторонник князя Изяслава Мстиславича. Надо думать, что перед нами агент правящих в Киеве князей Мономаховичей, желавших руками горожан расправиться с опасным для них и весьма непопулярным в городской среде Ольговичем»940 На наш взгляд, к летописному тексту, якобы копирующему зажигательную речь безвестного «киянина», надлежит относиться с большей осторожностью. Нельзя забывать, что «оратор» обращался к аудитории, состоящей преимущественно из простого люда, сродни хозяйничавшему в Киеве в 1068 г. Поэтому бранные эпитеты в адрес восставших в 1068 г. киевлян едва ли могли импонировать собравшемуся у св. Софии народу, а тем более воодушевить его на действия, желанные тем, кто с раздражением вспоминал о волнениях в Киеве почти восьмидесятилетней давности. Да и сопоставление происходящего в 1147 г. с происшествиями далекого 1068 г.— натяжка, рассчитанная па плохое знание прошлого или элементарную забывчивость «киян». Вот почему речь «единого человека», в той части, где говорится о зле, содеянном киевлянами в 1068 г., нам кажется изобретением самого летописца, отражающим его собственный взгляд на события 1068 г. Мы не станем причислять «единого человека» к агентам правящих в Киеве Мономаховичей. Иначе не понять, почему брат Изяслава Мстиславича князь Владимир, рискуя собой, спасал от разъяренной толпы Игоря Ольговича. Правда, старания Владимира не предотвратили убийство Игоря. Но отказывать ему в искренности побуждений было бы несправедливо 941. Расправа «киян» над Игорем, произведенная вопреки воле князя Владимира, митрополита и тысяцкого, показывает самостоятельность вечевых собраний по отношению к княжеской власти, способность веча осуществлять принятые решения даже тогда, когда они не совпадали с планами знати 942. Какие выводы вытекают из анализа летописных материалов о киевском вече 1146—1147 гг.? Прежде всего подчеркнем, что рассмотренные нами вечевые сходы суть народные собрания в буквальном смысле слова. В их компетенции находились важнейшие общественно-политические вопросы, касающиеся войны и мира, избрания князей, назначения судебно-административных «чиновников» и др. Состав вечевых собраний социально неоднороден: здесь встречаются как простые люди, так и «лучшие», т. е. знатные. Нет досаднее заблуждения, чем то, согласно которому народ на вече являлся чем-то вроде послушной овечки в руках знати 943 Напротив, глас народный на вече звучал мощно и властно, вынуждая нередко к уступкам князей и прочих именитых «мужей» 944. Соединившиеся на вече «люди» представляли грозную силу, часто одолевавшую княжескую дружину. В 1159 г., например, полочане задумали арестовать князя своего Ростислава и стали звать его «льстью у братыцину к святеи Богородици к Старен на Петров день, да ту имуть и» 945 Князь, почувствовав недоброе, «еха к ним, изволочивъся в броне под порты, и не смеша на нь дьрзн.ути». На следующий день полочане946 под предлогом ка- j-их-то переговоров опять «начаша и вабити к собе». Ростислав резонно отвечал: «Вчера есмь у вас был, а чему есте не молвили ко мне». Однако он все же поехал на свиданье с полочанами и по дороге встретил своего детского, который предостерег: «Не езди, кияже, вече ти в городе, а дружину ти избивають, а тебя хотять яти» 947. Ростислав поворотил копя и ушел с остатками дружины к брату в Минск, а в Полоцке приглашенный «людьми» сел княжить Рогволод 948 Полоцкое вече, следовательно, распоряжалось княжеским столом по собственному усмотрению. JI. В. Алексеев, обозревая внутриполитическую жизнь Полоцкой земли, выявил «своеобразие» социального строя, выражавшееся «в развитии вечевого начала в XII в. и в слабости княжеской власти. Отношения полоцкого князя с вечем в XII в. носили характер его подчинения последнему» 949. JI. В. Алексеев верно, по нашему мнению, определяет значепие полоцкого веча. Но он вряд ли прав, когда говорит о его своеобразии. Аналогичную роль играло вече и в других землях. Мы видели, как князь пасовал перед киевским вечем. Довольно активно действует вече в Ростово-Суздальской области. А. Н. Насонов в свое время убедительно раскрыл несостоятельность представлений о ростово-суздальских князьях XII в. как самовластцах, подмявших вече 950 На северо-востоке он наблюдал «бытовые черты старой вечевой Киевской Руси, в основе своей общие укладу жизни всех волостей того времени, получавшие в различных волостях лишь различную степень и форму выражения в зависимости от местных индивидуальных условий волостной жизни» 951 Деятельность веча в Ростово-Суздальском крае прослеживается прежде всего в связи с избранием князей. В 1157 г. «преста- вися» Юрий Долгорукий. Ростово-Суздальское «княжение» он передал младшим своим сыновьям Михалке и Всеволоду. Но «Ростовци и Суздальци, здумавше вси, пояша Аньдрея, сына его стареишаго, и посадиша и в Ростове на отни столе и Суздали, занеже бе любим всеми за премногую добродетель» 952 Ипатьевская летопись присовокупляет к ростовцам и суздальцам еще владимирцев и сообщает, что Андрея «посадиша па отни столе Ростове и Суздали и Володимири» 953. С. В. Юшков, полемизируя с В. И. Сергеевичем, пытался доказать невечевой характер избрания князя Андрея. На «отни столе» его посадила якобы правящая верхушка Ростово-Суздальской земли 954. Мы полагаем, что выражение летописца «здумавше вси» свидетельствует о вече |б2. Необоснованным представляется нам и мнение JI. В. Черепнина, который писал: «Очевидно, Андрей Боголюбский был ставленником суздальских бояр, действовавших в союзе с городским патрициатом. Ни о каком участии веча в посажении Андрея данных нет. Действовал, по-видимому, городской совет» 955. Сошедшиеся на думу («здумавше») ростовцы, суздальцы и владимирцы — разве это не указание на вече?! А вот о «суздальских боярах» в летописп, действительно, нет и помину956. Она говорит о ростовцах, суздальцах и владимирцах, под которыми надо понимать свободных жителей (включая знать) Ростова, Суздаля, Владимира и прилегающих к ним сел 957. Что касается «городского совета», то оставим его на совести исследователя, ибо летопись хранит полное молчание на сей счет. После смерти Андрея Боголюбского снова возникла необходимость избрания князя. Летописец рассказывает, что ростовцы, суздальцы, переяславцы «и вся дружина от мала до велика съехашася к Володимерю», где условились звать на княжение Мстислава и Ярополка Ростиславичей 958. Как понять это сообщение? Указывает ли оно на созыв веча? Летопись не содержит упоминаний о вече. Но по некоторым косвенным данным полагаем, что под Владимиром в 1175 г. состоялось именно вечевое собрание, а не совещание бояр или делегатов от высших сословий, как считают А. Н. Насонов, В. Т. Пашуто, С. В. Юшков 959. Сам предмет обсуждения — замещение княжеского стола — склоняет к мысли о вече. Вопрос о том, кто будет новым князем, затрагивал всю волость, почему ко Владимиру и съехались представители наиболее крупных городов Северо-Восточной Руси: Ростова, Суздаля, Переяславля. Мы ошибемся, если примем их за бояр и верхи посада. Участники владимирской встречи были социально разнородны. Они принадлежали к различным слоям свободного населения, о чем говорит летописец, когда замечает, что во Владимир Цриехали «Ростовци и Суждальци, и Переяс- лавци, и вся дружина от мала до велика». Фразу «от мала до велика» нельзя воспринимать натурально, в смысле возрастном. Ее необходимо понимать в ключе общественном, т. е. как свидетельство о смешанном социальном составе объединившегося во Владимире люда, среди которого были и простые и знатные «мужи». А коль это так, можно предположить, что владимирский съезд 1175 г. являлся вечевым собранием общеволостного масштаба. Перед нами редчайшее показание летописи о созыве веча, где сошлись представители всей земли-волости. Существует, правда, иной взгляд на события 1175 г. Так, JI. В. Черепнин заявляет: «Как только стало известно о гибели Андрея Боголюбского, „ростовци и сужьдалци, и переяславци, и вся дружина от мала и до велика съехашася к Володимерю” Дружина здесь выделена особо от горожан („от мала и до велика”, очевидно, надо понимать: от младшей до старшей). Надо думать, это съезд руководящей социальной верхушки четырех городов» 960. Летопрсный отрывок, по нашему убеждению, не дает оснований для подобных выводов. JI. В. Черепнин не объясняет, почему слова «от м^ла до велика» относит к дружине. Ведь с таким же успехом их можно отнести к ростовцам, суздальцам и пе- реяславцам, ибо порядок слов в тексте не позволяет связывать фразу «от мала до велика» только с последней частью перечисления («дружиной»), JI. В. Черепнип также не разъясняет, почему под дружиной разумеет именно дружинников, старших и младших. Это, вероятно, следовало бы сделать, поскольку в древнерусском языке дружина — понятие неоднозначное 961 Возни- кает х&лее ooaiaesire, является ли «щіузкпш» в цитированном тексте элементом перечисления наряду с ростовцами, суздальца- ми и переяславцами. По всему вероятию, «дружина» здесь — суммарное название ростовцев, суздальцев и переяславцев 962. Если это так, то под дружиной надо понимать товарищей, друзей в широком смысле олова. Справедливость нашего предположения подтверждает запись о событиях 1175 г., имеющаяся в Московском летописном своде конца XV в., содержащем вполне доброкачественные материалы по истории XII в.963 В Своде читаем: «Уведевше же княжу (Андрея — И. Ф.) Смерть Ростовци и Суз- далци н Переяславцн и въся объласть его снидошася в Володи- мерь...» 964. Таким образом, во Владимир «спидошася область» т. е. представители всей волости. Это свидетельствует, бесспорно о вечевом сходе. Вечевые порядки в Северо-Восточпой Руси ничем В принципе не отличались от того, что нам удалось видеть в других землях Киевской Руси. Не был тут исключением и Новгород. Новгородское вече, подобно вечу других древнерусских городов, призывало и прогоняло князей. В Ипатьевской летописи под 1141 г. говорится о новгородцах, которые, изгнав князя Ростислава Юрьевича, «испросиша у Всеволода брата Святослава в Новгород и посадиша и Новегороде» 965. Правил Святослав дурно, чем вызвал неудовольствие у новгородцев: «По мале же времени почаша въетавати Новгородци у вечи па Святослава про его злобу». Князь, встревоженный назревающим конфликтом, отправил гонцов в Киев к Всеволоду со словами: «Тягота, брате, в людях сих, а пе хочю в них бытн...» 966. Святослав смотрел, как в воду.— опасения его оправдались: новгородцы, вновь сойдясь на вече, принялись избивать «приятеле Святославле про его насилье». Досталось бы и Святославу, не будь ему кумом тысяцкий, который выдал намерепие новгородцев: «Княже, хотять тя яти». Изрядно перетрусив («убоявъея»), Святослав «с женою и дружиною своею» бежал из города967 Состав новгородцев, «вставших» на вече, распознать не сложно. Святослав называет их людьми. Это — верный знак, свидетельствующий о массовом характере вечевых собраний. В. Т. Пашуто думает иначе. В летописных записях, уверяет он, «состав веча не раскрыт, но ответственность за его деятельность несут „лепшие мужи”» 968 Автор не до конца исчерпывает содержащуюся в источнике информацию, проходя мимо термина «люди». Больше того, он «людей» заслоняет «лепшими мужами», сделав их виновниками случившегося. Но так ли это? Летопись рассказывает, что Всеволод, узнав о «тяготе в лю- дех» новгородских, послал в Новгород Ивапа Войтишича, «прося у них (новгородцев. — И. Ф.) мужь лепших, и поймав е прпвед к Всеволоду» 969 Зачем понадобились «лепшие мужи» киевскому князю? Летописец связывает акцию Всеволода с его желанием заменить неугодного новгородцам брата Святослава своим сыном. Но тут пришла весть о волнениях в Новгороде и бегстве оттуда Ольговича. «Се слышав. Всеволод не пусти сына своего Свято- става, ни мужин Новгородьскых, иже то бы привел к собе» 970. goT и вся ответственность, какую понесли «лепшие мужи», задержанные, видимо, как заложники. Вряд ли это им было по душе. Следует иметь в виду, что они были задержаны Всеволодом по милости новгородцев, изгнавших Святослава. Отсюда заключаем: в Новгороде либо забыли о «лешпнх мужах» (что сомнительно). либо там нашлись силы, которые дали событиям ход, пе вполне соответствующий видам знати. Эти силы олицетворяли рядовые новгородцы. Им и принадлежит главная роль в происшествиях 1141 г.971 Точно такую же роль играли «меньшие люди» несколько раньше, изгнав в 1136 г. из Новгорода Всеволода Мстиславича: «Новгородьцп нризваша пльсковиче и ладожаны и сдумаша, яко нзгонитн князя своего Всеволода, и въсадиша в епископль двор с женою л с детьми и с тъщею...»972. Всеволода держалн под стражей два месяца, а потом «пустиша из города». Арест и последовавшее за ним изгнание князя были осуществлены по требованию веча973, где весьма активно действовали «людье» 974. В 1148 г. князь Изяслав Мстиславич «йде в мале дружины Новугороду», чтобы увлечь новгородцев в поход против «стрыя» своего Юрия Владимировича. Накануне веча, которое должно было санкционировать выступление местной рати, Изяслав «пос- ласта подвопскеи и бириче по улицам кликати, зовучи къ князю на обед от мала до велика, и тако обедавше веселившася радостью великою, честью разидошася в своя домы»975. Вероятпо, уж па этом грапдиозпом застолье Изяслав заручился согласием новгородцев идти на Юрия 976. Но последнее слово оставалось за вечем, и «на утрии» день князь велел звонить в вечевой колокол; новгородцы и псковичи «снидошася на вече»977. И.зяславу «вечники» устроили бурную авацию. «Ты наш князь, ты наш Володимир, ты наш Мьстислав», — восто(рженно кричали они. Призыв Изяслава нашел горячую и единодушную поддержку. Едва ли мы ошибемся, если примем данное вече за массовую сходку, или народное собрание978. Подобное собрание вырисовывается и в описаниях 1161 г., когда «вече створиша Новгородци и посласта к князю своему Святославу Ростиславичю и рекоша ему: „Не можем дву кпязю держати, а пошли выведи брата Давыда с Нового Торгу” Он же не вередя им сердца, вывед брата, пусти и Смоленьску»979 Состав веча раскрывают последующие записи, повествующие о том, как все те же новгородцы, «мало веремя переждавше и створиша вече на Святослава». В тот момент князь сидел «на Городище у святого Благовещения», не подозревая, какой сюрприз ожидает его. Но вот «пригна к пему вестник и рече: „Княже, велико зло деется в городе, хотять тя людие яти”»980 Отсюда, ясно, что «людие» — участники веча. А это в свою очередь означает массовый характер упомянутых вечевых сходов. Во избежание сомнений на сей счет напомним, что с веча к Святославу «поиде мно- жьство народа людии и емше кпязя запроша в ыстебке» 981. Столь же демократическим было вече, созванпое в 1209 г. «на посадника Дмитра и на братью его». Об участниках собрания судим по косвенным данпым, в частности по содержанию обвинений, обращенных в адрес посадника с его приспешниками, которые «повелеша на новгородьцих сребро имати, а по волости куры брати, по купцам виру дикую, и повозы возити» 982. Перечисленные злоупотребления выявлют тех, кто страдал от беззаконий Дмитра Мирошкинича: купцов, широкие круги горожан и волост- Ного населения983. Они, по всей видимости, и вели вече за собой 984. Примечательно для нас еще и то, что по решению веча 985 деньги, полученные от распродажи имущества «злодеев», новгородцы «розделиша по зубу, по 3 гривне по всему городу, и на щит» ,94- Этот уравнительный дележ как нельзя лучше доказывает демократизм вечевой сходки 1209 г. покаравшей чересчур зарвавшихся правителей. М. Н. Тихомиров думал, что «расправа с Дмитром носила характер наказания по закону провинившегося посадника» 986. Если мысль историка верна, есть резон говорить о полномочии веча в сфере политического суда ,96. Таким образом, летописный рассказ 1209 г. позволяет заключить о деятельной роли веча в вопросах внутреннего управления и суда по делам политическим. События 1209 г. в Новгороде — не последний пример вечевой активности парода (людей), фиксируемый летописью. Однако мы не станем привлекать новые иллюстрации, надеясь, что и на основании приведенного материала нетрудно составить достаточно определенное понятие о новгородском вече как органе народо- 1 Q7 властия Мы рассмотрели свидетельства источников, проливающие свет на существо древнерусского веча. Каким предстает оно перед нами? По своему происхождению вече — архаический институт уходящий корнями в недра первичной формации. С переметами происходящими в социальной структуре восточнославянского общества, менялось н учреждение: племенное вече эпохи первобытного строя отличалось от волостного веча второй половины XI-XII вв. Нет оснований говорить о прекращении вечевой деятельности в X в. и о ее возрождении во второй половине XI—XII вв. в связи с ростом городов, как считал Б. Д. Греков 987 Как показывают факты, веча собираются и в X. и в XI, и в XII вв. Обращает внимание демократический характер вечевых совещаний в Киевской Руси. Вече — это народное собрание, являвшееся составной частью социально-политического механизма древнерусского общества. Подобно тому, как в далекие времена народные собрания не обходились без племенной знати, так и в Киевской Руси непременными их участниками были высшие лица: князья, церковные иерархи, бояре, богатые купцы. Нередко они руководили вечевыми собраниями. Но руководить и господствовать — вовсе не одно и то же. Поэтому наличие лидеров-руководителей (заметим, кстати, что без них пе в состоянии функционировать любое общество, даже самое примитивное) на вечевых сходах нельзя расценивать в качестве признака, указывающего на отсутствие свободного волеизъявления «вечников». Древнерусская знать не обладала необходимыми средствами для подчинения веча 988 Саботировать его решения опа тоже была пе в силах. Компетенция вечевых собраний была довольно обширна. Вече ведало вопросами войны и мира, распоряжалось княжеским столом, финансовыми и земельными ресурсами волости, санкционировало денежные сборы, входило в обсуждение законодательства, смещало неугодную администрацию. Вече в Киевской Руси встречалось во всех землях-волостях. С помощью веча, бывшего верховным органом власти городов- юсударств на Руси второй половины XI — начала XIII в.989, народ влиял на ход политической жизни в желательном для себя направлении. Это важное социально-политическое значение масс в истории Киевской Руси находит объяснение в военной организации тон поры, в степени вооруженности народа и его воинственности, о чем речь в следующем очерке.
<< | >>
Источник: Фроянов Игорь Яковлевич. Киевская Русь Очерки социально-политической истории. 1980 {original}

Еще по теме Очерк пятый ДРЕВНЕРУССКОЕ ВЕЧЕ:

  1. ОЧЕРК ПЯТЫЙ СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ
  2. Очерк пятый
  3. Очерк первый ДРЕВНЕРУССКИЕ КНЯЗЬЯ
  4. Очерк седьмой СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ РОЛЬ ДРЕВНЕРУССКОГО ГОРОДА
  5. ДРЕВНЕРУССКОЕ ГОСУДАРСТВО. ЕГО КУЛЬТУРНЫЕ ЦЕНТРЫ: НОВГОРОД ВЕЛИКИЙ И КИЕВ. СПЕЦИФИКА ДРЕВНЕРУССКОГО ГОРОДА. ПОНЯТИЕ «РУСЬ»
  6. Вече как демократическое начало.
  7. ВВОДНЫЕ ОЧЕРКИ ОЧЕРК I ОБЩИЙ ВЗГЛЯД IIA УЧЕНИЕ О ВИБРАЦИЯХ
  8. Словцов П.А.. История Сибири. От Ермака до Екатерины II. — М.: Вече. — 512 с.: ил., 2006
  9. Серяков M.. Великий закон славян / М. JI. Серяков. — М.: Вече. — 320 с. — (Неведомая Русь)., 2012
  10. РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ
  11. УРОК ПЯТЫЙ.
  12. пятый ЭЛЕМЕНТ
  13. пятый ЭЛЕМЕНТ
  14. 6. Пятый Крестовый Поход
  15. РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ ЭЛЛИНИЗМ
  16. 54. ПЯТЫЙ АКТ ТРАГЕДИИ
  17. § 5. ПЯТЫЙ АРГУМЕНТ, ОСНОВЫВАЮЩИЙСЯ НА ПРИРОДЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЙ II НАКАЗАНИЙ
  18. Основные черты древнерусского государства к концу X в.
  19. Пятый вариант — создание массовк
  20. Древнерусский феодализм.
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -