«...Как-то все это клеится вместе: поэзия — и жизнь, любовь — и брак по расчету...» (В. Белинский): «тройчатки» в литературе и жизни второй половины XIX века


Возникавшие в середине века в русской демократической среде так называемые «тройчатки» обычно имели чисто бытовой характер — подобно сосуществованию в 1850—1860-е годы Герцена с Тучковой-Огаревой — и Огарева; таковы были отношения Н.
А. Некрасова, А. Я. Панаевой (его гражданской жены) и И. И. Панаева, врача П. И. Бокова, его жены М. А. Обручевой и И. М. Сеченова (один из возможных источников романного сюжета Чернышевского).
Подлинным «браком втроем» Б. Ф. Егоров считает лишь союз Шелгуновых с М. JI. Михайловым, объясняя его «повышенной страстностью» JI. П. Шелгуновой (Егоров 1996, 273). Он же подчеркивает, что «теоретическая убежденность Чернышевского в возможности жить втроем» (Егоров 1996, 274—275) отразилась не только в сюжете романа «Что делать?», но и в более поздних замыслах писателя, создаваемых им на каторге. Для русской культуры важно, что именно роман « Что делать?» сформировал ту модель menage de trois, которая закрепилась в истории и стала своего рода образцом для подражания многих молодых «волонтеров» в демократы и нигилисты, хотя первоначально соответствующая модель созревала в жизни. И если в рассмотренных нами жизненных ситуациях противником семейной анархии обычно выступал мужчина, то в литературном мире, выстроенном Чернышевским, именно Вера Павловна выбирает традиционную семью, а значит, и новый брак с Кирсановым вместо злополучной «тройчатки»,

Н. А. Некрасов.              А.              Я.              Панаева.              Акварель              неизвестного
Фотография, 1859 г.              художника,              1850-е              гг.
И. И. Панаев.
Акварель Н. М. Алексеева, 1830-е гг.

почему Лопухов становится в их отношениях «третьим лишним» и совершает свой мнимый уход из жизни.
Наиболее разумный вариант разрешения любовного конфликта троих с точки зрения «ультранигилистов» (как называл их Герцен) предлагает в романе Рахметов:
Сколько расстройства для всех троих, особенно для вас, Вера Павловна! Между тем как очень спокойно могли вы все трое жить по-прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться всем на одну квартиру, или иначе переместиться... и по-прежнему пить чай втроем, и по-прежнему ездить в оперу втроем. К чему эти мучения? К чему эти катастрофы? (Чернышевский 1974, 1: 300).
Герои произведения им не воспользовались, хотя в конце романа демонстрируется еще один утопический проект — семейной «общины», о которой мечтали Герцены и Огаревы: семейства Кирсановых и Бьюмонтов селятся по соседству, и каждое «живет по- своему», но вместе. Треугольник дополняется еще одним элементом и приобретает вполне пристойный, земной вид, в котором нет ничего предосудительного (мало ли семей дружат и живут по соседству).
Роман Чернышевского полностью отвечал своему просветительскому и дидактическому назначению — он давал читателю примеры идеального жизнестроительства, где чувства не мешают, а помогают людям жить гармонично и счастливо, где якобы можно избежать сердечных мучений и катастроф. Совсем иной колорит социалистические формы общежития, впервые так красочно показанные Чернышевским, обретали в антинигилистическом романе второй половины XIX века: в них педалировались разврат, аморализм и откровенное человеконенавистничество нигилистов, причем нетрадиционность сожительства de trois уступала место более впечатляющим картинам анархических коммун и «Домов Согласия», под пером авторов-«антинигилистов» нередко превращающихся в дома терпимости.

В « Что делать?» воплотилась и довольно актуальная для литературы того времени мысль: о безболезненном разрешении любовных конфликтов, об идеальном для личности и общества браке единомышленников, которым будет менее страшна встреча с новой любовью, чем тем, кого, кроме брака, не объединяет ничего. Рядом с Чернышевским здесь оказывались писатели не только близких ему демократических взглядов, но и совсем противопо
ложных — И. Гончаров, И. Тургенев («Накануне»), А. Писемский (« Тысяча душ»). Потенциальный треугольник в романе «Обломов»: Илья Ильич — Ольга Ильинская — Андрей Штольц — успешно для всех его сторон (хотя не без потерь!) достраивается до новой фигуры, благодаря введению новой стороны — Агафьи Матвеевны Пшеницыной и благодаря двум бракам, которые, в общем, нельзя не признать благополучными. Геометрическая близость к роману Чернышевского (написанному позднее «Обломова») здесь прямо бросается в глаза. В « Обрыве» Гончарова треугольники возникают на пути главного героя просто как грибы после дождя, но на то он и художник, «артист» и воплотитель типа Дон Жуана, чтобы быть в эпицентре любовной лихорадки и женской прелести. Ни один треугольник не получает трагической развязки, напротив, развитие одного из них вокруг Веры (Волохов — Тушин) в конечном итоге спасает девушку, а самого Райского его личное участие в конфликте делает настоящим творцом и автором романа длиною и ценою в жизнь.
Обильны интересующими нас фигурами романы и повести Тургенева, и немудрено: сам писатель долгие годы находился в положении вечного «третьего», участвуя в семейной жизни Полины Виардо. От трагического разрушения судьбы и жизни до мук раскаяния и возврата к ухудшенному варианту первоначального status quo — таковы линии развития отношений сторон, задействованных в треугольниках в творчестве Тургенева.
Пожалуй, наиболее значимыми являются здесь две модели. В первой — пространственная экспликация отношений троих содержит генезис чувства героя, совпадающий с его личностным ростом или с деградацией: переход Федора Лаврецкого «от язычества к христианству» (от чувственной любви к Варваре Павловне к духовной любви к Лизе Калитиной); обратное развитие чувства Дмитрия Санина в «Вешних водах», интерпретируемое как затмение, почти гипноз; аналогичный процесс в душе Литвинова в романе «Дым», правда, имеющий оптимистическую концовку; наконец, натуральный гипноз прекрасной Валерии соперником ее мужа в «Песни торжествующей любви». Власть любви для Тургенева сродни власти стихии бессознательного, самой Природы, пределы и границы которой теряются за дверью в Неведомое.
Второй тип треугольника в его произведениях имеет более приземленный характер, хотя и его обыденность иллюзорна. Это совмещение разных природных возрастов любви и любовников в преде
лах одной сетки отношений, в проекции на одну личностную монаду: цепь влюбленностей и несостоявшихся измен вокруг фигуры молодого учителя в пьесе «Месяц в деревне»; ухаживание Аркадия за Одинцовой рядом со страстной любовью Базарова в «Отцах и детях*gt;; соперничество отца и сына в повести «Первая любовь»] треугольник Марианна — Нежданов — помещица Сипягина в романе «Новь»; любовные метания Музы в повести «Лунин и Бабурин» и т.д. Чаще всего обстоятельства разрешают неразрешимые конфликты тургеневских персонажей; «треугольник» не исчезает совсем — он уходит из эмпирической плоскости, но «зависает» в виртуальном пространстве отношений людей, в их сознании — воспоминаниях, раскаянии, грезах о несбывшемся. Ибо само его наличие и развитие в ту или иную сторону — знак личностного, духовного движения человека, его персональной идентичности.
В литературе второй половины XIX века проблема адюльтера «спускается» из жизни героев образованного сословия в народную среду. Причем под вопросом оказывается сама оценка эксплицируемых отношений — их высота или низость, пошлость или романтичность. Ореол любви, красоты и сочувствия окружает Катерину в драме А. Н. Островского «Гроза» (1859), хотя с точки зрения «материала», фабулы мы видим здесь всего лишь историю тривиальной супружеской измены женщины из домостроевской среды, да вдобавок, по Д. И. Писареву, крайне неуравновешенной, истерически кидающейся «из одной крайности в другую» (Писарев 1981, 1: 328).
Иначе описывает Н. С. Лесков историю любви купеческой жены к молодому мужнину приказчику в повести «Леди Макбет Мценского уезда» (1865). Языческая непросветленность Катерины Измайловой делает ее подлинно трагической, не драматической, героиней, хотя и изображенной в стилизованных тонах народного лубка.
Заметим, что в моделях народных треугольников ни муж, ни любовник — «другой» или «третий», долженствующий утолить жажду женщины по полноте чувств, не становится достойным ее любви и ее личности, «другой» возникает как вынужденная компенсация за пустоту и бесцветность жизни или как реакция на эмоциональную избыточность женской натуры. Вместе с тем сам выбор женщиной «другого», чем муж, имеет принципиальный смысл, ибо сигнализирует о пробуждении в ней личностного начала и стремления к самостоятельности, об оригинальности ее натуры, не укладывающейся в ложе устаревших, «чужих» отношений.
<< | >>
Источник: С. Ушакин. Семейные узы: Модели для сборки: Сборник статей. Кн. 1. 2004

Еще по теме «...Как-то все это клеится вместе: поэзия — и жизнь, любовь — и брак по расчету...» (В. Белинский): «тройчатки» в литературе и жизни второй половины XIX века:

  1. Русское искусство второй половины XIX века
  2. Афганистан во второй половине XIX века
  3. Раздел 6 МИР ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА 6.1. Страны Западной Европы и США во второй половине XX века
  4. 5 .Политика России на Дальнем Востоке во второй половине XIX века.
  5. Внешняя политика России во второй половине XIX века
  6. ЛЕКЦИЯ 9.ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ УЧЕНИЯ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
  7. 4.6.5. Общественные движения и политические течения в России во второй половине XIX века
  8. ХАРАКТЕР ИСТИННОГО ВОСПИТАНИЯ (в соответствии с культурным развитием второй половины XIX века).
  9. Анастасия Егорова Русский помещик в литературе первой половины XIX века (по произведениям А.С.Грибоедова, А.С.Пушкина, Н.В.Гоголя)
  10. § 2. Трактовки «славной революции» в английской историографии второй половины XVIII - первой половины XX века (Э. Бёрк, Дж. Расселл, Т. Б. Маколей, Г. М. Тревельян)
  11. Искусство второй половины XVIII века
  12. 4.6.1. Экономическое развитие России в первой половине XIX века
  13. Сенуситское движение во второй половине XIX в.
  14. РАЗДЕЛ II. РОССИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
  15. § 2. РАЗвИТИЕ ОБРАЗОВАНИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
  16. § 27. ИНДИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА
  17. Общественно-политические движения второй половины ХТХ века
  18. Изучение римской истории во второй половине XIX — начале XX в