<<
>>

Террор и тоталитаризм.

В отличие от революционного массового террора, тотальный террор вообще никогда не выбирает себе жертв, В рамках такого террора каждый человек, реально или потенциально, является как жертвой террора, так и палачом - участником массового террора.
Так, например, давно известно: первостепенную роль в самом механизме власти нацистского режима в Германии играл именно террор[66]. Гитлеровский режим первым в истории человечества сумел превратить массовый террор из исключительной меры в политике в повседневную практику, обыденность политической жизни.

В карательных органах фашистской Германии служили (а значит, были включены как исполнители в систему тотального террора) миллионы людей. Только в СА - штурмовых отрядах всех категорий - в 1935 году насчитывалось свыше 3,5 млн человек. Войска СС - «Ваффен-СС» к концу войны достигли 950 тыс. Около 200 тыс. человек служили в центральном и провинциальном аппаратах Главного управления имперской безопасности, в отрядах СД, в специальных группах и зондеркомандах, в полевой жандармерии и уголовной полиции[67]. То есть абсолютное большинство всей нации, ее трудоспособного населения стало исполнителями террора. Это было естественно: ведь осуществлялась политика геноцида (прежде всего, по отношению к евреям). Геноцид - особый вид террора, «характеризуется массовыми убийствами, большой степенью вовлеченности в акты насилия не только властной элиты и сотрудников карательных органов, но и практически всего населения»[68].

С другой стороны, сотни тысяч людей стали непосредственными жертвами террора, а остальные были запуганы им настольно, что сами шли в каратели. Подчеркнем важную психологическую особенность: почти единственным способом защититься от массового террора стала собственная принадлежность к органам террора. «Нет и не может быть статистики, которая точно отвечала бы на вопрос, сколько немцев стали жертвами нацистского террора. По самым осторожным подсчетам, более 400 тыс. немцев прошло через концентрационные лагеря, не менее 210 тыс. человек было убито, десятки тысяч стали инвалидами в результате пыток и издевательств, перенесенных в нацистских застенках. Вся деятельность организации СС и других карательных организаций строилась по принципу полнейшей свободы действий по отношению к врагам фашизма и строжайшего повиновения по отношению к высшим инстанциям».

С особой силой террор проявлялся по отношению к представителям иных наций, государств и народов. «Все противники нацистского режима, проживавшие на оккупированных немцами территориях, подлежали физическому уничтожению. Сам процесс уничтожения осуществлялся в концентрационных лагерях: голод, бесчеловечное обращение, расстрелы быстро обрывали жизнь заключенных. Но начинался этот конвейер смерти еще раньше. Служба безопасности СС еще до оккупации той или иной страны составляла картотеку, в которую заносились фамилии и имена противников нацистов, на их основе создавались адресные книги. Эти люди подлежали уничтожению в первую очередь»[69].

То есть техника была отработана: заранее составлялись проскрипционные списки. В практике борьбы с сопротивлением, партизанами и т. п. широко использовалась система заложничества: в те же самые проскрипционные («черные») списки заносились наиболее известные лица, проживающие в данном районе.

В случае возникновения каких-то «эксцессов» эти люди подлежали уничтожению. В отчете гестапо о мерах безопасности, принятых осенью 1939 года, спокойно говорится: «В момент начала военных действий против Польши в сентябре 1939 года в рамках мероприятий по обеспечению безопасности были молниеносно изъяты и подвергнуты превентивному аресту все коммунистические элементы, внушавшие опасение, что... они могут вести активную деятельность, враждебную государству».

Идеологическое обоснование необходимости тотального террора было достаточно простым. В отличие от всех иных исторических ситуаций, использовавших для этого сложные идейно-риторические конструкции, нацизм оперировал наиболее простыми формулами. Так, «второй человек» гитлеровского режима, Г. Геринг говорил: «У меня нет совести, мою совесть зовут Адольф Гитлер... Я не собираюсь соблюдать справедливость, - я должен лишь уничтожить и истребить, и ничего более!» Это имело корни в известной риторике А. Гитлера, с постоянными призывами «Убивайте, убивайте, убивайте! Я возьму на себя ответственность за все» и знаменитой фразой: «Я избавлю молодежь от химеры совести».

Избавление от личной ответственности за любые террористические действия в такой супертоталитарной системе, основанной на тотальном, всепроникающем «фюрер-принципе», действительно осуществлялось за счет принятия ответственности за все вышестоящим фюрером. За это отвечали уже не карательные органы, а социально-политические структуры, которые не только идейно обосновывали, но и разъясняли правомерность, и оправдывали террор. На этом основывался не только гитлеровский фашизм: позднее сходные структуры стали использоваться исламской теократией. Прощение всех грехов и вечное блаженство обещал имам Р. Хомейни всем иранским солдатам в войне с Ираком, а иерархическая система мулл исправно отпускала им все грехи (то есть брала ответственность на себя), всем воевавшим.

Действие психологического механизма деиндивидуализации в результате снятия ответственности известно: С. Милгрэм экспериментально показал, что самые обычные люди, подчиняясь приказам того, кого считают начальником, «властью», могут спокойно совершать страшные поступки, вплоть до умерщвления на электрическом стуле своих товарищей, и не осознавать этого[70] Для солдат и работников карательных органов, полицейских обычно в наибольшей степени характерна деиндивидуализация. Снижение чувства собственной уникальности, отличия себя от других людей ведет и к недооценке этих людей, ценности их жизни. Соответственно, это ведет к большей личной жестокости и готовности выполнять жестокие приказы. За счет действия таких механизмов террор, первоначально в гитлеровской Германии, постепенно стал массовым и хроническим, то есть он превратился в повседневность социально-политической жизни.

Иным был террор в другой тоталитарной системе. Террор в советской партийногосударственной системе («сталинщина») был следствием, прежде всего, внутренней

!

борьбы за власть и патологической структуры личности самого И. В. Сталина. Если первый этап активного советского террора (1918-1921 годы) был почти аналогом террора якобинского, преследуя, в первую очередь, цели сохранения власти и ликвидации социальноэкономического хаоса (в целом, он завершился с началом нэпа и формальной ликвидацией ВЧК в 1921 года), то второй этап лишь только отчасти был аналогом термидорианского террора.

В отличие от террора термидорианского, сталинский террор был не только средством борьбы с «неоякобинцами» (соратниками В. И. Ленина и, в еще большей степени, Л. Троцкого), но и способом утверждения личной власти, самореализации психологической структуры своей личности. Л. Троцкий писал: «Всякий, сколько-нибудь знакомый с историей, знает, что каждая революция вызывала после себя контрреволюцию, которая, правда, никогда не отбрасывала общество полностью назад, к исходному пункту, в области экономики, но всегда отнимала у народа значительную, иногда львиную долю его политических завоеваний. Жертвой первой же реакционной волны являлся, по общему правилу, тот слой революционеров, который стоял во главе масс в первый, наступательный, «героический» период революции. Уже это общее историческое наблюдение должно навести нас на мысль, что дело идет не просто о ловкости, хитрости, умении двух или нескольких лиц, а о причинах несравненно более глубокого порядка»[71].

Конечно, находясь в явном плену марксистских конструкций с их настоятельным поиском «объективных причин», а также реминисценций французской революции, Л.

Троцкий видел лишь только часть причин сталинского террора. Опасаясь невольно возвеличить личность И. В. Сталина, он сводил все причины к «объективным истокам», целенаправленно игнорируя личностный фактор: «Сталин, второстепенная фигура пролетарской революции, обнаружил себя как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде - не более того».

В отличие же от Л. Троцкого, для И. В. Сталина именно личностный фактор был на первом месте - об этом говорят хотя бы многочисленные направлявшиеся из Москвы террористические акты против самого Л. Троцкого и, в итоге, обстоятельства его убийства. Первоначально для И. В. Сталина важнейшим был индивидуальный террор против соперников в борьбе за власть. И уже тогда он бывал очень жесток. Вновь из Л. Троцкого: «...уже в 1926 году Крупская говорила в кругу левых оппозиционеров: «Если бы Ильич был жив, он, наверное, уже сидел бы в тюрьме».

По ходу острой борьбы за власть, И. В. Сталин чувствовал необходимость на кого-то опираться. Тут ему и подвернулась та самая бюрократия, созданием которой он же и занимался, отвечая в партии за организационную работу. Сталин решал личные вопросы. Между тем бюрократия твердила: «Оппозиция хочет международной революции и собирается втянуть нас в революционную войну. Довольно нам потрясений и бедствий. Мы заслужили право отдохнуть. Да и не надо нам больше никаких «перманентных революций». Мы сами у себя создадим социалистическое общество. Рабочие и крестьяне, положитесь на нас, ваших вождей!»[72] После этого И. В. Сталин создал новую риторику, основанную на идее победы социализма в одной, отдельно взятой стране посреди враждебного окружения, и провозгласил тезис о нарастании классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Только после этого неизбежным стал массовый внутренний террор.

При политико-психологическом рассмотрении ни в коей мере нельзя недооценивать роль и значение личностно-психологического фактора. Г. Тард считал, что масса сама находит себе лидеров, как бы «выталкивая их из себя». Г. Лебон выделял четыре типа «вожаков» толпы. Первый тип - «апостолы», «проповедники». Это - В. И. Ленин. Второй тип - «фанатики одной идеи». Вот он, Л. Троцкий. Третий же тип, по Г. Лебону, «принадлежит к обширной семье дегенератов. Занимая благодаря своим наследственным порокам, физическим или умственным, низкие положения, из которых нет выхода, они становятся естественными врагами общества, к которому они не могут приспособиться вследствие своей неизлечимой неспособности и наследственной болезненности. Они - естественные защитники доктрин, которые обещают им и лучшую будущность, и как бы возрождение». Этому типу мало свойствен фанатизм. Все решает личная заинтересованность. По своей сути, это лица с комплексом неполноценности, стремящиеся гиперкомпенсировать, преодолеть его с помощью массы, которую они хотят возглавить. Тут и следует вспомнить происхождение, детство, а также явную личную физическую ущербность И. В. Сталина (сухорукость, лицо в оспинах и т. п.).

Третий тип может переходить в четвертый, обычно идущий на смену предыдущим «вожакам», овладевающий массой после того, как ее сформировали и основательно «разогрели» фанатики - тиран или диктатор. Это лидер, подбирающий власть и пользующийся плодами того, что уже сделала для него возглавлявшаяся другими толпа. Он может сочетать в себе некоторые черты предшествующих, но не это главное. Он умеет заставить массу полюбить себя и возбудить боязнь к себе.

«За Суллою, Марием и междоусобными войнами выступали Цезарь, Тиберий, Нерон. За Конвентом - Бонапарт, за 48-м годом - Наполеон III»[73]. Собственно говоря, тот же самый путь проделал и И. В. Сталин. По 3. Фрейду, масса «уважает силу, добротой же, которая представляется ей всего лишь разновидностью слабости, руководствуется лишь в незначительной мере. От своего героя она требует силы, даже насилия. Она хочет, чтобы ею владели и ее подавляли, хочет бояться своего господина»[74].

Добавим ко всему сказанному еще и откровенные психопатологические черты личности И.В. Сталина, даже диагностированные В. Бехтеревым при личном осмотре вождя, и логика его перехода от террора индивидуального к массовому станет более понятной. Подчеркнем, однако, что, в отличие тотального нацистского, системного террора, сталинский массовый террор носил, прежде всего, личный характер. В отличие от гитлеровского принципа «фюрерства», разделявшего ответственность за террор по вертикали власти, сталинская тоталитарная система в большей степени основывалась на монократических решениях одного вождя, его симпатиях и антипатиях. И. В. Сталин намного ближе к Сулле - он «периодически вспоминал» тех, кто должен был попасть в проскрипционные списки НКВД.

Разумеется, несмотря на вполне определенные различия, практика «гитлеризма» и «сталинщины» объединяется превращением террора в повседневный инструмент социальнополитической жизни, а также, впервые, выработкой механизмов реального массового террора. Террор при тоталитаризме становится массовым в двух смыслах: как в отношении массовости числа жертв террора, так и в отношении массовости его исполнителей - карательных органов.

Террор и демократия. Аксиоматически подразумевается, что социальная, политическая, экономическая и всякая другая повседневная практика развитой демократии, «открытого общества», «правового государства», плюралистической идейной жизни просто несовместима с террором и терроризмом. Теоретически демократия предоставляет всем людям такое количество разнообразных возможностей, что, вроде бы, нет никакой необходимости прибегать к крайним, жестким, террористическим средствам социально-политического действия. Тем более что их вроде бы не провоцирует государство - ни в пользу его, ни против него.

При этом, безусловно, игнорируется даже тот очевидный факт, что проявления индивидуального террора вполне имеют место даже при самой образцовой и развитой демократии - вспомним так до сих пор и не раскрытое убийство президента США Дж. Ф. Кеннеди в ноябре 1963 года. Тем более постепенно вытесняется на периферию сознания еще недавно вполне массовый расовый (Ку-Клукс-Клановский) террор в США, апофеозом которого стало убийство М. Кинга в апреле 1968 года. С течением времени, для развитых демократий (за исключением Великобритании, хронически страдающей от жесткого терроризма Ирландской республиканской армии, и Испании, периодически раздираемой сепаратистским терроризмом баскских террористов) внутренние проявления террора стали забываться. Сменившей его реальностью стал внешний по отношению к ним, «международный терроризм».

Не только в США, но и, скажем, в современной России ныне принято говорить о «внутренних проявлениях международного терроризма» (именно так, например, квалифицировались действия чеченских боевиков, в частности захват больницы в дагестанском городе Кизляре боевиками С. Радуева, на судебном процессе против него в Махачкале в ноябре 2001 года). Понятно, однако, что существуют определенные общие социальные, экономические, политические и, тем более, социально-психологические корни вооруженных выступлений в негритянских гетто в США, например, в 1968 году, и террористических актов исламских боевиков против тех же США в 1990-2000 годах - точно так же, как и выступлений чеченских боевиков против России.

Есть и другие, более экзотические примеры. В декабре 2001 года в краевом суде Приморья судили четырех членов российского отделения японской экстремистской религиозной организации (секты) «Аум синрике». Москвичи Д. Сигачев и Д. Воронов, жители Подмосковья Б. Тупейко и Приморья А. Юрчук обвинялись в терроризме, незаконном приобретении и хранении оружия, изготовлении взрывчатых устройств. Летом 2000 года обвиняемые планировали приехать в Японию под видом туристов и провести серию террористических актов с захватом заложников, чтобы вынудить руководство страны освободить из тюрьмы лидера «Аум синрике» Секо Асахару. При аресте у них нашли автомат, несколько пистолетов, самодельное взрывчатое устройство, фотографии с видами японских городов с указанными местами терактов и письмо к премьер-министру Японии с требованием освободить Асахару. Как считают правоохранительные органы, несмотря на кажущуюся нереальность осуществления задуманного, сектанты представляли реальную угрозу для общественной безопасности. Д. Сигачев и Б. Тупейко ранее проходили по другому уголовному делу: стремясь пополнить кассу своей организации, они совершили «экс», убив при этом человека[75].

Так что демократическая Россия не отстает от Запада, и даже готова «помочь» Японии.

Прежде чем переходить к рассмотрению корней терроризма, отметим некоторые общие особенности демократии, связанные с террором. Наиболее существенным является тот факт, что демократия, действительно, специально не порождает (или делает это в самой минимальной степени) и откровенно не провоцирует терроризм как особый социальнополитический феномен. Однако, руководствуясь незыблемостью прав и свобод человека, она создает столь широкие и многообразные рамки для поведения людей, что именно за счет этого неизбежно возникают очень удобные возможности осуществления террористических актов для уже сформировавшихся террористов. Кроме того, всем хорошо известно, что от теоретических намерений до их практической реализации - дистанция огромного размера. Понятно, что любая, даже самая совершенная демократия в мире не может обходиться без насилия. Насилие же всегда связано с террором.

Осознание этого в США наступило после террористических актов 11 сентября 2001 года. При всей светлости идеалов индивидуальной свободы, практика их реализации дает террористам слишком много возможностей. История показывает, что террор является действительно объективно лишь нейтральным инструментом социально-политического действия, который может быть применен как государством, так и против него. Причем чем больше используется террор государством, тем меньше остается возможностей для террора против государства. То есть чем более тоталитарно государство, тем меньше в нем антигосударственного терроризма. Уже говорилось, что тоталитарные государства достигали наибольших успехов в борьбе против криминального террора. Известно и другое: например, на Гитлера (явного монократа, фюрера и символа нацистского «Третьего Рейха»), при неизбежном наличии массы недовольных им людей, было произведено всего лишь одно, причем неудачное покушение («заговор генералов» в 1944 году). О попытках покушений на И. В. Сталина вообще ничего не известно.

Развитое демократическое общество минимизирует как государственный, так и антигосударственный террор, добиваясь определенного равновесия этих двух чаш весов. Однако всякая открытая борьба с антигосударственным (даже сугубо внешним, «международным») террором почти неизбежно ведет к тоталитаризации общества и усилению государственного контроля над его гражданами, то есть к ущемлению индивидуальных прав и свобод, что неизбежно рассматривается как шаг к возможному государственному насилию над индивидами.

Сразу после террористических актов в Нью-Йорке и Вашингтоне в сентябре 2001 года в американском обществе возникла серьезная дискуссия относительно возможности введения новых, более жестких государственных мер по предотвращению террора, связанных с усилением контроля над гражданами. В частности, это касалось проблемы введения так называемой национальной идентификационной карты (современный вариант паспортизации населения). Такого рода карты существуют во многих государствах и в разных вариантах. Германия, пережившая нацистский тоталитаризм, исповедует минималистский подход: в личную карту гражданина записана базовая информация, включающая имя, место рождения и цвет глаз. Малайзия, напротив, в 2001 году запустила программу, в рамках которой планируется выдать два миллиона «многоцелевых карточек» только в Куала-Лумпуре. Компьютерный чип позволяет использовать такую карточку как водительские права, платежное средство, карточку национальной медицинской службы и традиционный паспорт. Причем это - только начало.

Современные цифровые технологии позволяют разместить на идентификационной карте данные о криминальном прошлом человека, иммиграционную информацию и многое другое. Фактически этих сведений может быть так много, что карточка станет портативным личным файлом человека. В США многие озабочены тем, что введение идентификационных карточек толкнет страну на скользкий путь. В конечном счете, говорят критики этой идеи, карточки могут лечь в основу создания новых баз данных. Начиная, например, с карточки малазийского образца, власти могут потребовать, чтобы информация считывалась всякий раз, когда люди что-то покупают, отправляются в путешествие или ведут поиск в Интернете. Таким образом, будет накоплен огромный массив самых разных сведений о гражданах, включая и те, которые гражданин не хотел бы афишировать.

Это - одна точка зрения. Популярный журнал «Бизнес-уик» писал: «США вступают в новую фазу войны с террором. И полезно помнить о сценарии в духе Оруэлла, хотя бы как о свете маяка, предупреждающего об опасности впереди. Приятно также осознавать, что принципы защиты неприкосновенности личной жизни, разработанные в прошлом, все еще актуальны в новом мире. Надзор и наблюдение находятся под контролем закона, который требует ставить граждан в известность о том, что проводится какая-то проверка, и который дает гражданам право исправить неверную информацию о себе. Это лучшая гарантия того, что, пытаясь поймать следующего Халида Адь Мидхара, мы не получим в итоге вместо него нового оруэлловского Большого Брата».

С другой стороны, даже люди, давно активно выступающие в защиту гражданских прав, сегодня уже постепенно пересматривают свои взгляды. «Я просто автоматически отвергал идею таких карточек, - говорит профессор-юрист из Гарвардского университета А.

Дершовитц. - Теперь же я должен все это обдумать заново»[76] Ситуация изменилась: налицо угроза личной безопасности. Террор дает результаты, вселяя страх в людей, уже почти готовых пойти на определенные ограничения демократии. Возникает вопрос: на какие ограничения они готовы? 19-24 сентября 2001 года социологическая служба Гэрриса[77] провела телефонный опрос на тему: что думают американцы о неприкосновенности личной жизни и где проходят допустимые границы этой неприкосновенности. Из полученных результатов достаточно отчетливо видны границы представлений американцев о демократии

и, соответственно, их готовности поступиться демократией и индивидуальными свободами под влиянием страха. Вот они, эти границы, представленные по убыванию числа согласных с

тем или иным ограничением: За Против Не

знают Использование технологий распознавания лиц в местах скопления людей, на публичных мероприятиях 86% 11% 2% Более тщательный мониторинг банковских операций и операций с кредитными картами, чтобы обнаружить источники финансирования террористов 81% 17% 2% Введение национальной идентификационной карточки 68% 28% 4% Более широкое применение камер телевизионного наблюдения на улицах и в публичных местах 63% 35% 2% Подключение правоохранительных служб к чатам и форумам Интернета 63% 32% 5% Расширение мониторинга со стороны правительственных служб сотовых телефонов, электронной почты, перехвата сообщений 54% 41% 4% Пока в Соединенных Штатах шли споры о том, насколько государство должно или может посягать на права личности и вмешиваться в частную жизнь после событий 11 сентября 2001 года в рамках контртеррористических акций, в Европе вопрос уже был давно решен. Когда речь идет о противостоянии личности и государства, в Европе всегда побеждает государство: упор традиционно делается на важности и возможности полицейского и государственного вмешательства, а степень свободы граждан значительно уступает американским нормам. Культура уважительного отношения к правительству в Европе дает возможность нарушать права скорее правительству, чем гражданам.

Опираясь на это, после событий 11 сентября правительства большинства стран еще больше ограничивают свободу личности. Так, например, Франция, и без того имеющая наиболее серьезную систему полицейского контроля в Евросоюзе, вводит новые стандарты: теперь полиция получает расширенные права по проведению обысков в автомобилях и домах без ордера. Все телекоммуникационные операторы в Интернете должны сохранять в течение года всю документацию, чтобы предоставить жандармам, например, возможность выяснить, на какие web-сайты вы заглядывали в последние месяцы. Французские юристы делают вывод, что некоторые аспекты новых законов явно нарушают основополагающие права личности.

Еще более сильный пример - Голландия, имеющая репутацию наиболее свободной страны во всей Европе. «Граждане, по существу, находятся здесь под очень жестким контролем. Голландцы обязаны иметь SoFi, социально-финансовый номер для уплаты налогов и установления личности. Голландская полиция за год устанавливает в среднем в четыре раза больше подслушивающих устройств, чем все федеральные органы США. Голландцы очень терпимые люди, и поэтому система наблюдения действует эффективно. О голландской модели мечтают все правоохранительные органы»[78].

Сравним с данными социологических опросов россиян. По данным фонда «Общественное мнение», после террористических актов против США осенью 2001 года 54 % россиян были согласны с тем, что ради безопасности американцам следует ужесточить контроль и ограничить гражданские свободы в стране, 29 % не согласились с этим, а 17 %

затруднились с ответом. 61 % россиян согласны с тем, что аналогичные шаги следует предпринять и России, 29 % не согласны, 10 % затруднились с ответом[79]. То есть между свободой и безопасностью народы уверенно выбирают безопасность.

«Главный вопрос заключается в том, до какой степени возможен компромисс между свободой и безопасностью. Верно то, что широкое использование подслушивающих устройств и средств слежения дает европейским полицейским силам преимущества перед их американскими коллегами по поиску скрывающихся террористов. Но, помимо выявления банды Баадера-Майнхофа, тайно действовавшей в Германии в 1970-е годы, организации баскских националистов ЕТА в Испании и ИРА в Великобритании, Европа ничего не смогла сделать против угрозы терроризма - несмотря на чрезмерные права, предоставленные правоохранительным органам»[80].

Верно, однако, и другое: то, что в Европе в последние десятилетия не было ни одной серьезной попытки осуществления террористических актов, сколько-нибудь сравнимых по масштабу с теми, что осуществились в США. Таким образом, логика доказательства «от противного» подтверждает уже сказанное: чем больше государство предоставляет гражданам индивидуальной свободы в рамках демократии и чем меньше контроль государства, тем, соответственно, больше возможностей для организации террористических актов. Придется согласиться: «В условиях демократии значительно сокращается основа для насильственных средств осуществления власти и овладения ею. Однако демократия отнюдь не имеет иммунитета против политического насилия, и в политической жизни демократических государств оно не исключено... демократизирующееся общество не только унаследует предшествующие отношения, но при активных усилиях деструктивных антидемократических сил не способно избежать насилия, в том числе с применением вооруженных сил в решении внутренних и внешних вопросов»[81]. Это верно и в отношении террора - крайней степени насилия.

Проблема осложняется тем, что борьба с терроризмом и сужение демократии связаны между собой не только прямыми, но и обратными связями. Несколько лет тому назад Л. Гозман был вполне категоричен: «Для защиты от террористов государство должно усилить роль спецслужб, пойти на ограничение ряда гражданских прав. Это неизбежно приводит к изменению политической атмосферы самого общества, к его тренду от демократии к авторитаризму. Правда, после обезвреживания террористических групп гражданские права восстанавливаются, а чрезвычайные полномочия спецслужб отменяются. И тогда появляются новые террористические группы. Круг замыкается». Вот именно. Между тем люди хотят не временных антитеррористических действий, а постоянной защищенности от террора. Значит, в современном мире, по мере развития терроризма, приходится признать пределы развития демократии. Видимо, это неизбежно - и люди готовы признать такие пределы. К тому же не все зависит от людей. Ведь однажды созданные (даже временные) антитеррористические структуры так быстро не ликвидируешь - возникнув, они становятся частью жизни общества

и, как любые силовые структуры, начинают вносить свой вклад в развитие авторитаризма.

<< | >>
Источник: Дмитрий Вадимович Ольшанский. ПСИХОЛОГИЯ ТЕРРОРИЗМА. 2002 {original}

Еще по теме Террор и тоталитаризм.:

  1. 103. “Красный террор” и “белый террор”
  2. §2 ТОТАЛИТАРИЗМ
  3. красный и белый террор
  4. XV. О тоталитаризме
  5. Красный и белый террор.
  6. Тоталитаризм
  7. 31. Тоталитаризм во младенчестве
  8. Проблема отношения к террору
  9. Характеристики тоталитаризма
  10. § 4. Большой террор
  11. Насилие и террор
  12. социальная ХИРУРГИЯ -массовый ТЕРРОР
  13. § 11. ТОТАЛИТАРИЗМ КАК ФЕНОМЕН XX ВЕКА
  14. С. ТОТАЛИТАРНЫЙ ТЕРРОР.
  15. «Формула террора»
- Cоциальная психология - Возрастная психология - Гендерная психология - Детская психология общения - Детский аутизм - История психологии - Клиническая психология - Коммуникации и общение - Логопсихология - Матметоды и моделирование в психологии - Мотивации человека - Общая психология (теория) - Педагогическая психология - Популярная психология - Практическая психология - Психические процессы - Психокоррекция - Психологический тренинг - Психологическое консультирование - Психология в образовании - Психология лидерства - Психология личности - Психология менеджмента - Психология педагогической деятельности - Психология развития и возрастная психология - Психология стресса - Психология труда - Психология управления - Психосоматика - Психотерапия - Психофизиология - Самосовершенствование - Семейная психология - Социальная психология - Специальная психология - Экстремальная психология - Юридическая психология -