<<
>>

Ill Северо-запад Америки

Честь и кредит

Из приведенных наблюдений над некоторыми меланезийскими и полинезийскими народами уже вырисовывается весьма четкий облик порядка дарения. Материальная и моральная жизнь, обмен функционируют там в бескорыстной и в то же время обязательной форме.

Более того, эта обязательность выражается мифологическим, воображаемым или, если угодно, символическим и коллективным способами: она принимает форму интереса к обмененным вещам. Последние никогда не отрываются от участников обмена, а создаваемые ими общность и союзы относительно нерасторжимы. В действительности этот символ социальной жизни — постоянство и влияние обмениваемых вещей — лишь выражает достаточно прямой способ, которым подгруппы этих сегментированных обществ архаического типа постоянно встраиваются одна в другую, во всем чувствуя себя в долгу друг перед другом.

Индейские племена северо-запада Америки обладают теми же самыми институтами, только более радикальными, более четко выраженными. Прежде всего можно утверждать, что сделка здесь неиз

вестна. Даже после длительного контакта с европейцами[609] ни одна из многочисленных передач имущества[610], производимых здесь постоянно, не существуют иначе как в торжественных формах потлача[611]. Мы опишем последний институт, исходя из нашей точки зрения.

N. В. Вначале необходимо краткое описание этих обществ. Племена, народы или, точнее, группы племен[612], о которых пойдет речь, — все обитают на побережье северо-запада Америки, Аляски (тлиикиты и хайда) и Британской Колумбии (главным образом хайда, цимшианы и кваки- ютли).[613] Они также промышляют больше морской и речной рыбной

ловлей, чем охотой, но в отличие от меланезийцев и полинезийцев у них нет земледелия. Они, однако, очень богаты, и даже сейчас рыбная ловля, охота, меха оставляют им значительные излишки, исчисляемые главным образом в европейских расценках.

У них самые прочные дома из всех американских племен и весьма развита обработка кедра.

Их лодки хороши, и, хотя они почти не рискуют выходить в открытое море, они умеют плавать между островами и побережьем. Их ремесла высоко развиты. В частности, даже до знакомства с железом в XVIII в. они умели собирать, плавить, формовать и чеканить медь, которую находят в самородках на территории цимшиан и тлинкитов. Часть медных пластинок, настоящие гербовые экю, служили им чем-то вроде денег. Другим видом денег были, конечно, прекрасные шерстяные накидки, так называемыечипкат*'шс восхитительными узорами; они служат для украшения; некоторые из них имеют большую ценность.

У этих народов есть превосходные профессиональные скульпторы и рисовальщики. Обработанные ими трубки, дубины, палки, ложки из резного рога и пр. являются украшением наших этнографических коллекций. Вся эта цивилизация удивительно единообразна в достаточно широких пределах. Несомненно, эти общества с очень давних времен взаимопроникали друг в друга, хотя они и принадлежат, по крайней мере лингвистически, не менее чем к трем различным семьям народов[614]. Даже у самых южных из них жизнь зимой существенно отличается от жизни летом. У племени двойная морфология: начиная с конца весны они рассеиваются, занимаясь охотой, сбором питательных корней и ягод в горах, ловлей лосося в реках; с зимы они собираются в так называемых городах. И именно тогда, в течение всего периода этой концентрации, они находятся в состоянии непрерывного возбуждения. Их социальная жизнь там становится чрезвычайно интенсивной, даже более интенсивной, чем на собраниях племен, которые могут происходить летом. Ома представляет собой что-то вроде непрерывного брожения. Тут и постоянные визиты целых племен, кланов и семей друг к другу, и повторяющиеся затяжные праздники, каждый из которых зачастую весьма продолжителен. По случаю бракосочетания, различных ритуалов, повышения статуса расходуют, не считая, все, что было в течение лета и осени накоплено промыслом на одном из самых богатых побережий мира; Сама частная жизнь протекает таким же образом: приглашают людей из своего клана, когда убивают тюленя, когда открывают ящик с консервированными ягодами или кореньями, созывают всех, когда на берег выбрасывает кита.

Моральная сторона цивилизации также весьма единообразна, хотя и располагается ступенями между режимом фратрии (тлипкиты и хайда) с материнской формой наследования и клана с умеренной мужской формой наследования квакиютлей.

При этом общие характеристики социальной организации, и в частности тотемизма, оказываются почти одинаковыми у всех племеп. У них существуют братства, как в Меланезии на островах Байке (нестрого называемые секретными обществами), часто межнациональные, где, однако, общество мужчин, а у квакиютлей, конечно, и общество женщин перекрывают организации кланов. Часть даров и ответных поставок, о которых мы будем говорить, предназначена, как и в Меланезии22'’, для оплаты последовательно достигаемых степеней и возвышений[615] в братствах. Ритуалы этих братств и кланов следуют за бракосочетаниями вождей, «продажами меди», инициациями, шаманистскими и погребальными церемониями (последние наиболее развиты у хайда и тлинкитов).

Все это осуществляется в ходе непрерывного потлача. Существуют потлачи в любом направлении, соответствующие другим потлачам в любом направлении. Как и в Меланезии, это постоянный процесс give and take, «даем — получаем».

Сам потлач, столь распространенный и в то же время столь характерный для этих племен, есть не что иное, как система взаимообмена дарами[616]. Потлач отличают лишь вызываемое им буйство, излишества, антагонизмы, с одной стороны, а с другой — некоторая скудость юридических понятий, более простая и грубая структура, чем в Меланезии, особенно у двух наций Севера: тлинкитов и хайда[617]. Коллективный характер договора[618] проступает у них более явственно, чем в Меланезии и Полинезии. Эти общества, несмотря на их внешний облик, в сущности, ближе к тому, что мы называем тотальными простыми поставками. Юридические и экономические понятия в них также отличаются меньшей четкостью, ясностью и точностью. Тем не менее на практике принципы определенны и достаточно ясны.

Два понятия в них, однако, гораздо четче выражены, чем в меланезийском потлаче или чем в более развитых и расчлененных институтах Полинезии: это понятия кредита, рассрочки и понятие чести[619]. Как мы видели, в Меланезии, в Полинезии дары циркулируют вместе с уверенностью, что они будут возмещены, имея в качестве

«гарантии» силу даваемой вещи, которая сама есть эта «гарантия».

Но в любом обществе природа дара обязывает к определенному сроку. Из самого определения явствует, что совместная трапеза, раздача кавы, уносимый талисман не могут быть возвращены немедленно. Необходимо «время», чтобы осуществить любую ответную поставку. Понятие срока, таким образом, логически присутствует, когда речь идет о нанесении визитов, брачных договорах, союзах, заключении мира, прибытии на регулярные игры и бои, об участии в тех или иных праздниках, оказании взаимных ритуальных и почетных услуг, о «проявлениях взаимного уважения»[620] — любых явлениях, обмениваемых одновременно с вещами, становящимися все более многочисленными и дорогими по мере того, как эти общества становятся богаче.

Современная экономическая и юридическая историография полна заблуждений в этом вопросе. Пропитанная новыми идеями, она создает себе априорные представления об эволюции[621], следуя так называемой необходимой логике; по существу же она остается в данном случае в плену старых традиций. Нет ничего опаснее этой «бессознательной социологии», как называл ее Симиан*. Например, Кук также утверждает: «В первобытных обществах понимают только режим непосредственного обмена, в передовых обществах практикуется продажа за наличные. Продажа в кредит характеризует высшую фазу цивилизации; она появляется вначале в искаженной форме как сочетание продажи за наличные и займа»[622]. На самом же деле отправной пункт иной. Он содержится в категории права, которую юристы и экономисты, не интересующиеся этим, оставляют в стороне; это дар, феномен сложный, особенно в его наиболее древней форме, форме тотальной поставки, которую мы не изучаем в этом исследовании. Однако дар с необходимостью порождает понятие кредита. Эволюция не вызвала перехода права от экономики непосредственного обмена к торговле, а в торговле — от оплаты наличными к рассрочке. Именно

из системы подарков, даваемых и получаемых взамен через какой-то срок, выросли, с одной стороны, непосредственный обмен (через упрощение, сближение ранее разделенных сроков), а с другой стороны, покупка и продажа (последняя — в рассрочку и за наличные), а также заем. Ибо нет никаких доказательств того, чтобы хотя бы одна правовая система, предшествующая описываемой нами фазе (в частности, вавилонское право), не знала кредита, известного во всех архаических обществах, существующих вокруг нас. Вот как просто и реалистично можно решить проблему двух «моментов времени», которые договор соединяет и которые уже исследовал Дави[623].

Не менее значительна роль, которую в этих трансакциях у индейцев играет понятие чести.

Нигде индивидуальный престиж вождя и престиж его клана не связаны так тесно с расходами и точным ростовщическим расчетом при возмещении принятых даров, с тем чтобы превратить в должников тех, кто сделал должниками вас. Потребление и разрушение при этом действительно не знают границ. В некоторых видах потлача от человека требуется истратить все, что у него есть, и ничего не оставлять себе[624]. Тот, кому предстоит быть самым богатым, должен быть также самым безумным расточителем. Принцип антагонизма и соперничества составляет основу всего. Политический статус индивидов в братствах и кланах, ранги разного рода достигаются «войной имуществ»[625] так же, как и войной, удачей, наследованием, союзом или браком. Но все рассматривается так, как если бы это была только

борьба богатств»237. Бракосочетание детей, участие в братствах осуществляются только в процессе обменных и ответных потлачей. Их теряют в потлаче, как теряют на войне, в игре, на скачках, в борьбе238. В ряде случаев их даже не дарят и возмещают, а просто разрушают239, См., в частности, миф о Хайасе (Haida Texts. Jesup. VI, № 83, Masset), который потерял «лицо» в игре и от этого умер. Его сестры и племянники надевают траур, устраивают потлач с целью реванша, и он воскресает.

Уместно было бы изучить в связи с этим игру, которая даже у нас рассматривается не как договор, но как ситуация вовлечения чести и отдачи благ, которые в конце концов можно было бы не отдавать. Игра есть форма потлача и системы даров. Сама ее распространенность на северо-западе Америки примечательна. Насколько известно, у квакиютлей (см.: Ethn. Kwa., p. 1394, s. v. эбаиу: кости (?); s. v. лепа с. 1435; ср. леп — с. 1448 — «второй потлач, танец»; ср. с. 1423, s. v. маквакте) игра не имеет такого значения, как у хайда, тлинкитов и цимшиан. Последние — закоренелые и постоянные игроки. Правила и названия см. в описании игры чурками у хайда (Swanton. Haida. Jesup Exped. V. 1. P. 58 и сл.; 141 и сл). О той же игре у тлинкитов с описанием названий чурок см.: Swanton. Tlingit. P. 443. Обычный тлинкитский нак, фигура, которая выигрывает, соответствует джилу у хайда.

Рассказываемые истории полны легенд об играх, о вождях, потерявших все в игре. Один вождь цимшиан проиграл даже детей и родителей (Tsim. Myth. P. 207,101; cpr Boas, там же. P. 409). В одной легенде хайда рассказывается о всеобщей игре цимшиан против хайда. См. Haida Т. М. Р. 322. Ср. такую же легенду об играх против тлинкитов (там же. С. 95). Каталог тем подобного рода можно найти в: Boas. Tsim. Myth. P. 847, 843. Этикет и мораль требуют, чтобы выигравший оставлял свободу проигравшему, его жене и детям (Tlingit Т. М. Р. 137). Нет нужды подчеркивать близость этой особенности к азиатским легендам.

Впрочем, здесь имеются бесспорные азиатские влияния. О распространении азиатских игр, основанных на случайности, в Америке см. прекрасную работу Э. Б. Тайлора: On American Lot-games, as Evidence of Asiatic Intercourse. Bastian Festschr. In Suppl. Int. Arch. f. Ethn., 1896. S. 55 и сл.

ш Дави изложил тему вызова, соперничества. К этому необходимо добавить тему пари. См., например: Boas. Indianische Sagen. S. 203-206. Пари по поводу еды, борьбы, возвышения и т. д. присутствуют в легендах. Перечень тем ср. там же, с. 363. Пари и в наши дни является остатком этого права и этой морали. Оно связано только с честью и доверием и, однако, заставляет циркулировать богатства.

219 Относительно потлачей, связанных с разрушением, см.: Davy. Foi juree. P. 224. К этому следует добавить следующие наблюдения. Отдавать — уже значит разрушать (см. Sec. Soc. P. 334). Часть ритуалов дарения включает разрушения. Например, ритуал выплаты приданого или, как называет его Боас, «выплаты брачного долга» содержит церемонию, которая называется «топить лодку» (Sec. Soc. P. 518, 520). Но это церемония символическая.

не стремясь создавать даже видимость желания получить что-либо обратно. Сжигают целые ящики рыбьего жира (candle-fisch) или китового жира[626], сжигают дома и огромное множество одеял, разбивают самые дорогие медные изделия, выбрасывают их в водоемы, чтобы подавить, унизить соперника[627]. Таким образом обеспечивают продвижение по социальной лестнице не только самого себя, но также и своей семьи. Такова, стало быть, правовая и экономическая система, в которой тратятся и перемещаются значительные богатства. Если

угодно, можно назвать эти перемещения обменом или даже коммерцией, продажей[628], но это коммерция благородная, проникнутая этикетом и великодушием. Во всяком случае, когда она осуществляется в другом духе, с целью непосредственного получения прибыли, она становится объектом подчеркнутого презрения[629].

Как мы видим, понятие чести, активно действующее в Полинезии, всегда присутствующее в Меланезии, здесь производит настоящие опустошения. В этом пункте классические учения также неправильно оценивают значение побудительных причин человеческого поведения и всего, чем мы обязаны предшествующим нам обществам. Даже столь искушенный ученый, как Ювелен, счел необходимым выводить понятие чести, рассматриваемое как лишенное эффективности, из понятия магической эффективности[630]. Он усматривает в чести, престиже лишь заменитель этой эффективности. Реальность сложнее. Понятие

чести в не меньшей мере присуще этим цивилизациям, чем понятие магии[631]. Сама полинезийская мана символизирует не только магическую силу каждого существа, но также его честь, и один из лучших переводов этого слова — авторитет, богатство[632]. Потлач у тлинкитов и хайда состоит во взгляде на взаимные услуги как на честь[633]. Даже в подлинно первобытных племенах, таких как австралийские, вопросы чести столь же чувствительны, как в наших обществах, где получают удовлетворение от поставок, пищевых подношений, обрядов так же,

как и от даров[634]. Люди научились связывать между собой честь и имя задолго до того, как научились расписываться.

Потлач северо-запада Америки был достаточно изучен во всем, что касается самой формы договора. Необходимо, однако, выявить место, которое должны занять исследования потлача, проведенные Дави и Леонардом Адамом[635], в более широких рамках интересующего нас предмета. Ибо потлач гораздо больше, чем юридический феномен: он один из тех феноменов, которые мы предлагаем называть «тотальными». Он является религиозным, мифологическим и шама- нистским, поскольку вожди, участвующие в нем и представляющие его, олицетворяют в нем предков и богов, имена которых они носят, танцы которых они исполняют и во власти чьих духов они находятся[636].

Он является экономическим, и надо измерять стоимость, значение, основания и следствия этих соглашений, огромных, даже если исходить из сегодняшней европейской стоимости[637]. Потлач есть также феномен социально-морфологический: собрание племен, кланов и семей, даже наций сообщает ему нервозность, чрезвычайное возбуждение. Люди братаются и в то же время остаются чужими; они общаются и противодействуют друг другу в гигантской коммерции и постоянном турнире[638]. Мы не касаемся чрезвычайно многочисленных эстетических явлений. Наконец, даже с юридической точки зрения, в придачу к тому, что уже выявлено в форме этих контрактов и в том, что можно было бы назвать человеческим объектом договора, в придачу к юридическому статусу договаривающихся сторон (кланов, семей, рангов и брачующихся) надо добавить вот что: материальные объекты договоров, обмениваемые в них вещи, также обладают особым свойством, заставляющим их давать и особенно возмещать.

Если бы не недостаток места, в ходе наших рассуждений было бы полезно разграничить четыре формы потлача на северо-западе Америки: 1) потлач, в котором участвуют исключительно или почти исключительно фратрии и семьи вождей (тлинкиты); 2) потлач, в котором фратрии, кланы, вожди и семьи играют примерно равную роль; 3) потлач между вождями, выступающими друг против друга кланами (цимшианы); 4) потлач вождей и братств (квакиютли). Но подобное разграничение потребовало бы слишком много места, и, кроме того, три формы из четырех (за исключением той, что у цимшиан) были выделены и представлены Дави[639]. Наконец, в части, касающейся нашего исследования, направленного на три темы дара: обязанности давать, обязанности брать и обязанности возмещать, эти четыре формы потлача относительно одинаковы.

Три обязанности: давать, получать, возмещать

Обязанность давать составляет сущность потлача. Вождь должен устраивать потлач за себя, своего сына, зятя или дочь[640], за своих умерших[641]. Он сохраняет свой ранг в племени и в деревне, даже в собственной семье, он поддерживает свой ранг среди вождей[642], в национальном и международном масштабе, только если доказывает, что духи и богатство постоянно посещают его и ему благоприятствуют[643], что богатство это обладает им, а он обладает богатством[644], и доказать наличие этого богатства он может, лишь тратя его и распре

деляя, унижая других, помещая их в тени своего имени[645]. Знатный квакиютль и хайда обладают точно таким же понятием о «лице», как китайский ученый или чиновник200. Об одном из великих мифических вождей, не дававшем потлач, говорится, что у него было «испорченное лицо»[646]. Выражение здесь даже более точное, чем в Китае. Ибо на северо-западе Америки потерять престиж — значит одновременно потерять душу: это действительно «лицо», танцевальная маска, право воплощать дух, носить герб, тотем, персона, которые вступают в игру и которые теряют в потлаче[647], в игре даров[648], как теряют

их на войне[649] или вследствие ритуальной ошибки[650]. Во всех этих обществах спешат давать. В любой момент, выходящий за рамки повседневности, не считая даже зимних торжеств и собраний, вы должны пригласить друзей, разделить с ними плоды удачной охоты или собирательства, идущие от богов и тотемов[651]; вы должны распределять среди них все, что раздается на потлаче, где человек был приглашенным[652]; вы должны выражать признательность по

дарками за всякую услугу[653], услуги вождей[654], зависимых людей, родственников[655] — и все это делается, по крайней мере среди знати, из страха нарушить этикет и потерять свой ранг[656].

Обязанность приглашать совершенно очевидна, когда она выполняется кланами по отношению к кланам или племенам и по отношению к племенам. Она имеет смысл лишь в том случае, когда применяется к людям, не входящим в семью, клан или фратрию[657]. Надо приглашать всех, кто может[658] и очень хочет[659] прийти или

приходит[660] на праздник, на потлач[661]. Забвение этого имеет пагубные последствия[662]. Один важный миф цимшиан[663] показывает, в каком состоянии духа зародилась существенная тема европейского фольклора: тема злой феи, которую забыли пригласить на крестины и на свадьбу. Канва установлений, на которой вышита эта тема, здесь четко обозначена; мы видим, в каких цивилизациях она функционировала. Принцесса из одной деревни цимшиан появилась в «краю выдр» и рождает чудесным образом от «Маленькой Выдры». Она возвращается со своим ребенком в деревню своего отца, вождя. «Маленькая Выдра»* ловит больших белых палтусов, которыми его дед угощает всех своих собратьев, вождей всех племен. Он представляет внука всем и советует им не убивать его, если они его встретят на рыбной ловле в облике животного: «Вот мой внук, принесший для вас эту пищу, которой я угощал вас, гости мои». Таким образом, дед разбогател от всякого рода имущества, которое приносили ему, когда к нему приходили угощаться китовым и тюленьим мясом, свежей рыбой, которую «Маленькая Выдра» приносила в голодные зимы. Но в гости забыли пригласить одного вождя. Однажды, когда экипаж лодки из племени, которым пренебрегли, встретил в море «Маленькую Выдру», державшую в зубах большого тюленя, лучник с лодки убил «Маленькую Выдру» и забрал тюленя. И дед, и племена искали «Маленькую Выдру» до тех пор, пока не узнали, что произошло с забытым племенем. Последнее принесло извинения; оно не знало «Маленькую Выдру». Ее мать-принцесса умерла

от горя; невольный виновник вождь принес вождю-деду разного рода подарки в качестве искупления. И миф заключает[664]: «Вот почему народы устраивали большие праздники, когда рождался и получал имя сын вождя: чтобы все его знали». Потлач, распределение благ, составляет фундаментальный акт «признания»: военного, юридического, экономического, религиозного, во всех смыслах слова. Вождя или его сына «признают», и ему становятся «признательными»[665].

Иногда ритуал праздников у квакиютлей[666] и других племен этой группы выражает тот же принцип обязательности приглашения. Случается, что часть церемоний начинается церемонией Собак. Собаки представлены людьми в масках, которые уходят из одного дома, с тем чтобы силой проникнуть в другой. Церемония напоминает о событии, когда люди из трех других кланов племени собственно квакиютлей не пригласили представителей наиболее высокопоставленного среди них клана гетела[667]. Последние не захотели остаться «непосвященными», оии проникли в дом для танцев и все разрушили.

Обязанность принимать носит не менее принудительный характер. Отказаться от дара, от потлача не имеют права[668]. Действовать так — значит обнаружить боязнь необходимости вернуть, боязнь оказаться «уничтоженным», не ответив на подарок. В действительности это как раз и значит быть «уничтоженным». Это означает «потерять вес» своего имени[669]; это или заранее признать себя побежденным[670], или, напротив, в некоторых случаях провозгласить себя победителем и непобедимым[671]. Реально, вероятно, по крайней мере у квакиютлей

признанное положение в иерархии, победы в предыдущих потлачах позволяют отказываться от приглашения или даже в случае присутствия на празднике отказываться от дара без последующей войны. Но тогда потлач обязателен для отказавшегося; особенно необходимо устроить более богатый праздник жира, где может состояться точно такой же ритуал отказа[672]. Вождь, считающий себя выше, отказывается от подносимой ему ложки, наполненной жиром; он выходит за своей «медью» и возвращается с ней, чтобы «погасить огонь» (жира). Далее следует ряд формальностей, обозначающих вызов и обязывающих отказавшегося вождя устроить другой потлач, другой праздник жира[673]. Но в принципе любой дар всегда принимается и даже расхваливается[674]. Следует громко оценить приготовленную еду[675]. Но, принимая ее, знают, что берут на себя обязательство[676]. Дар принимают «на спину»[677]. Вещью и пиром не просто пользуются, но принимают вызов, а принять его смогли потому, что есть уверенность в ответе на него[678] *, в доказательстве равенства[679]. Сталкиваясь подобным образом,

вожди доходят до того, что оказываются в комических ситуациях, несомненно осознаваемых как комические. Как в древней Галлии или в Германии, как на наших студенческих, солдатских или крестьянских пирушках, пожирают огромное количество еды, гротескным образом «оказывают честь» тому, кто приглашает. Покорность проявляют даже потомки того, кому бросили вызов[680]. Уклониться от дарения, как и от принятия[681], — нарушить обычай, так же как и уклониться от возмещения[682].

Обязанность отвечать на дары[683] — это весь потлач в той мере, в которой не сводится к чистому разрушению. Сами же эти разрушения, чаще всего жертвенные, посвященные духам, по-видимому, не нуждаются в безусловном возмещении, особенно когда они совершаются верховным вождем в клане или вождем клана, уже признанного высшим[684]. Но в обычных условиях потлач всегда требует ответного потлача с избытком, и всякий дар должен возмещаться с избытком. Процент общего «избытка» колеблется от 30 до 100 в год. Даже если за

оказанную услугу человек получает одеяло от своего вождя, он вернет ему два по случаю свадьбы в семье вождя, возведения на трон сына вождя и т. д. Вождь же, в свою очередь, отдаст ему все вещи, которые он получит во время ближайших потлачей, когда противоположные кланы возместят ему его благодеяния.

Обязанность достойно возмещать носит императивный характер[685]. Если не отдаривают или не разрушают эквивалентные ценности, то навсегда теряют лицо[686].

Санкцией для обязанности отдаривать служит рабство за долги. Она функционирует по крайней мере у квакиютлей, хайда и цимшиан. Это институт, реально сопоставимый по своей природе и по функции с римским пехит*. Индивид, который не смог вернуть долг или потлач, теряет свой ранг и даже ранг свободного человека. У квакиютлей, когда неплатежеспособный индивид берет взаймы, о нем говорят как о «продающем раба». Нет нужды еще раз отмечать тождество этого выражения и римского[687].

Хайда[688] говорят даже — как будто им известно латинское выражение — о матери, делающей подарок матери молодого вождя по поводу его помолвки со своей юной дочерью, что она «обвивает его нитью».

Но, подобно тому как тробрианская кула — это лишь крайний случай обмена дарами, потлач в обществах северо-западного побережья Америки — это лишь нечто вроде чрезвычайного следствия системы подарков. По крайней мере в краю фратрий, у хайда и тлинкитов, остаются существенные следы прежней совокупной поставки, столь характерной, впрочем, и для атапасков, важной группы родственных им племен. Подарками обмениваются по любому поводу, в связи с каждой «услугой», и все возмещается впоследствии или даже тотчас же,

с тем чтобы быть перераспределенным незамедлительно[689]. Цимшианы очень близки к соблюдению тех же правил[690]. И во многих случаях у квакиютлей они функционируют даже вне потлача[691]. Мы не будем настаивать на этом очевидном моменте: старые авторы не описывают потлач в других терминах, так что можно задаваться вопросом, составляет ли он особый институт[692] . Напомним, что у чинуков, одного из

наименее изученных и наиболее важных для изучения племен, слово «потлач» означает дар30Н.

Сила вещей

Можно продвинуться в анализе еще дальше и доказать, что в вещах, обмениваемых в потлаче, имеется свойство, заставляющее дары циркулировать, заставляющее дарить и возмещать их.

Прежде всего, по крайней мере квакиютли и цимшианы между различными видами собственности проводят то же различие, что и римляне или тробрианцы и самоанцы. У них существуют, с одной стороны, объекты потребления и обыкновенного дележа309. (Я не обнаружил следов обмена.) А с другой стороны, существуют фамильные драгоценности310, талисманы, медные гербовые пластины, одеяла из

108 Об этом значении и соответствующие ссылки см.: Barbeau. Le Potlatch. Bull. Soc. Geogr. Quebec, 1911. T. 3. P. 278, примеч. 3.

Ю9 Возможно, также и продажи. Различение собственности и съестных припасов весьма очевидно у цимшиан. Tsim. Myth., p. 435. Боас говорит, несомненно, вслед за своим информатором Тейтом: «Обладание тем, что называется rich food — “обильная нища” (ср. там же, с. 406), было существенно для поддержания достоинства в семье. Но провизия не рассматривалась как составная часть богатства. Богатство достигается продажей (мы сказали бы точнее — обмениваемыми дарами) провизии или других разновидностей благ, которые, будучи собраны, распределяются в потлаче» (ср. выше, с. 187, примеч. 210, Меланезия).

Подобным же образом и квакиютли различают просто провизию и богатство — собственность. Последние два слова равнозначны. Собственность, по-видимому, имеет два названия (Ethn. Kwa., p. 1454). Первое — это иак и иэк (двойственная интерпретация Боаса), ср. указатель, с. 1393, 1. v. (ср. иаку — «распределять»). Слово имеет два производных: иекала — собственность и иаксулу — талисманные, парафернальные блага (ср. слова, производные от иа, — там же, с. 1406). Другое слово — это дадекас (ср. указатель в Kwa. Т. 3. Р. 519; там же, с. 473, 1.31); на диалекте неветте — даома, дедемала (см. указатель в Ethn. Kwa., s. v.). Корень этого слова — да, что по смыслу любопытным образом идентично индоевропейской основе da: «получать», «брать», «носить в руке», «ощупывать» и т. д. Даже производные слова характерны. Одно означает «взять кусок одежды врага, чтобы околдовать его», другое — «положить в руку», «положить в дом» (о близости значений manus и familia см. далее) (по поводу одеял, даваемых в качестве аванса при покупке медных пластин, которые необходимо возместить с избытком); другое слово означает «положить много одеял на груду противника», т. е. «принять их», поступая подобным образом. Одно производное слово от того же корня еще более любопытно: дадека — «завидовать друг другу». Kwa. Т., р. 133, 1.22. Очевидно, первоначальное значение должно быть: «вещь, которую берут

шкур или гербовые ткани. Этот последний класс объектов передается столь же торжественно, как передаются женщины на бракосочетаниях, «привилегии» зятю[693], имена и обереги детей и зятьев. Было бы неточно говорить в данном случае об отчуждении. Эти объекты скорее даются взаймы, чем продаются и уступаются навсегда. У квакиютлей

некоторые из них, хотя и появляются на потлаче, не могут уступаться. В сущности, такая «собственность» — это sacra*, святыня, с которой семья расстается с трудом или не расстается никогда.

Более глубокие наблюдения обнаружат такое же разделение вещей у хайда. Они, по существу, даже обожествили, подобно древним, понятие собственности, имущества. Посредством мифологического и религиозного усилия, достаточно редкого в Америке, они возвысились до субстанциализации абстракции «Госпожа собственность» (английские авторы говорят Property Woman), о которой мы располагаем мифами и описаниями[694]. У них она вовсе не мать, это богиня — родоначальница доминирующей фратрии, фратрии орлов. Но, с другой стороны, существует странный факт, вызывающий очень далекие реминисценции с азиатским и античным мирами: она, вероятно, тождественна «королеве»[695] — основной фигуре игры в чурки, той, которая все выигрывает, чье имя богиня частично носит. Эта богиня

находится в краю тлинкитов[696], и миф о ней, а возможно, и ее культ обнаруживается у цимшиан[697] и квакиютлей[698].

Совокупность этих драгоценных вещей составляет магическое наследство; последнее часто тождественно и дарителю, и получателю, а также духу, который одарил клан этими талисманами, или герою, создателю клана, которому дух дал их[699]. Во всяком случае, все эти вещи во всех указанных племенах всегда имеют духовное происхождение и являются духовными по природе[700]. Более того, они хранятся в ящике,

точнее, в большом сундуке, украшенном гербами319, который наделен развитой индивидуальностью320, который говорит, который привязан к своему хозяину, заключает в себе его душу и т. д.321 Парафсриалии семьи, те, что циркулируют между мужчинами, их дочерьми или зятьями и возвращаются к сыновьям, как только они проходят инициацию или женятся, обычно содержатся в ящике или шкатулке, украшенной орнаментом и гербами, отделка, строение и использование которой совершенно специфичны для этой цивилизации северо-запада Америки (от юроков Калифорнии до Берингова пролива). Как правило, на этом ящике изображены лица и глаза либо тотемов, либо духов, атрибуты которых в ней содержатся; это узорчатые одеяла, талисманы «жизни» и «смерти», маски, маски-шапки, головные уборы и короны, лук. В мифе дух часто смешивается с этим ящиком и его содержимым. См. пример (Tlingit М. Т. Р. 173) — гона- кадет, идентичный ящику, меди, шапке и погремушке. Именно ее передача, дарение изначально, как и при каждой новой инициации или при бракосочетании, превращает получателя в «сверхъестественного» индивида, в инициируемого, в шамана, колдуна, распорядителя на танцах и собраниях в братстве. См. речи в историях семей квакиютлей. Ethn. Kwa., p. 965,966; ср. с. 1012. Чудесный ящик всегда окружен таинственностью и хранится в потайных местах дома. Одни ящики могут в больших количествах размещаться в других (у хайда). Masset, Haida Texts. Jesup, VI. P. 395. В них хранятся духи, например, «женщина-мышь» (хайда) — Н. Т. М., р. 340. Другой пример: Ворон, выклевывающий глаза у неверного хранителя. Перечень примеров подобного рода см.: Boas. Tsim. Myth., p. 854, 851. Миф о солнце, запертом в плывущем сундуке, — один из самых распространенных (перечень см.: Boas. Tsim. Myth., p. 641, 549). Распространенность подобных мифов в древнем мире хорошо известна.

Один из наиболее часто встречающихся эпизодов в историях героев — это эпизод с совсем маленьким ящиком, достаточно легким для героя и слишком тяжелым для остальных, в котором находится кит (Boas. Sec. Soc., p. 374; Kwa. T. 2 ser., Jesup, X. P. 171), запасы пищи у которого неисчерпаемы (там же, с. 223). Этот ларчик живой, он сам управляет своим движением (Sec. Soc., p. 374). Ларец Катлиана приносит богатства (Swanton. Tlingit Indians, p. 448; ср. с. 446). Цветы, «солнечный навоз», «деревянное яйцо для сжигания», «делающие богатыми»; иными словами, содержащиеся в нем талисманы, сами богатства, должны быть накормлены.

Один из них хранит дух, «слишком сильный, чтобы быть присвоенным», маска которого убивает того, кто ее надевает (Tlingit М. Т. Р. 341).

Названия этих ящиков часто характеризуют их использование в потлаче. Большой ящик с жиром называется матерью (у массет: Haida Texts, Jesup, VI, p. 758). Ящик «с красным дном» (солнце) «проливает воду» в «море Племен» (вода — это одеяла, раздаваемые вождем). Boas. Sec. Soc., p. 551 и примеч. 1, с. 564.

Каждая из этих драгоценных вещей, каждый из этих знаков богатства, как и на островах Тробриан, обладает своей индивидуальностью, своим именем[701], своими свойствами, своей силой[702]. Большие раковины абалонёш, покрытые ими щиты, украшенные ими пояса

и одеяла, одеяла сами по себе325 с изображениями гербов, лиц, глаз, а также с ткаными и вышитыми изображениями животных и людей,

Вероятно,1 раковины абалоне некогда обладали ценностью денег, такой же, как медь в настоящее время. В одном мифе чтатлоков (южные салиш) объединяются два персонажа: Ко'буа — «медь» и Теаджас — абалоне; их сын и дочь женятся, а внук берет «металлическую шкатулку» медведя, захватывает его маску и потлач. Indianische Sagen, S. 84. В одном мифе авикеноков имена раковин, точно так же как и имена медных пластин, связываются с «дочерьми луны». Там же. С. 218, 219.

Эти раковины носят каждая свое имя у хайда, по крайней мере когда они высоко ценятся и широко известны, точно так же, как в Меланезии. Swanton. Haida, p. 146. В других местах они служат именами для индивидов и духов. Примеры у цимшиан см. в указателе собственных имен: Boas. Tsim. Myth., p. 960. Ср. у квакиютлей «имена абалоне» по кланам (Ethn. Kwa., p. 1261 — 1275) в племенах авикеноков, накоатоков и гвазела. Несомненно, здесь имел место интернациональный обычай. Ларец абалоне у беллакула (ларец, украшенный раковинами) сам упоминается и описывается в мифе авикеноков; более того, в нем хранится одеяло, и оба обладают блеском солнца. При этом имя вождя, рассказ о котором содержится в мифе, — Легек (Boas. Ind. Sag., S. 218 и сл.). Это имя — титул главного вождя цимшиан. Ясно, что миф путешествовал вместе с вещыо. У массет-хайда в мифе о «Вороне-творце» сам Ворон и солнце, которое он дает жене, — это раковина абалоне. Swanton. Haida Texts. Jesup, VI. P. 313, 227. Об именах мифических героев, носящих титулы абалоне, см примеры: Kwa. Т. 3. Р. 50, 222 и др.

У тлинкитов эти раковины связывались с зубами акулы. Tl. М. Т., р. 129. (Ср. выше использование зубов кашалота в Меланезии.)

Во всех этих племенах, кроме того, существует культ ожерелий dentalia (маленьких ракушек). См., в частности: Krause. Tlinkit Indianer, S. 186. В целом мы обнаруживаем здесь точно те же формы денег, с теми же верованиями и таким же использованием, что и в Меланезии и вообще в Тихом океане.

Эти различные раковины были, впрочем, объектом торговли, которая практиковалась также русскими во время их пребывания на Аляске. Причем торговля шла в обоих направлениях, от Калифорнийского залива до Берингова пролива. Swanton. Haida Texts. Jesup, VI. P. 313.

125 Одеяла, как и ящики, украшены узорами; они даже часто срисованы на ящиках (см.: Krause. Tlinkit Indianer, рис. на с. 200). Они всегда содержат нечто духовное; ср. выражения (у хайда): «пояса духа», «терзаемые одеяла». Swanton. Haida. Jesup Exped. V. 1. P. 165; ср. с. 174. Некоторые плащи в мифах — это «плащи мира» (лиллуэт, миф о Кэлсе: Boas. Ind. Sagen, S. 19 и 20); «плащи солнца» (белла кула, Ind. Sagen, S. 260); «плащ для рыб» (хейлтеук, Ind. Sagen, S. 248). Сравнение образцов такого рода см. там же, с. 359, № 113. Ср.: говорящая циновка. Haida Texts. Masset. Jesup Expedition. VI. P. 430 и 432. Культ одеял, циновок, шкур, из которых сделано одеяло, вероятно, близок к культу гербовых циновок в Полинезии.

дома и балки, декорированные стены[703] — все они представляют собой живые существа. Все говорит: крыша, огонь, изваяния, роспись; ведь магический дом строится[704] не только вождем, или его людьми, или людьми парной фратрии, но также и богами и предками; именно он принимает и исторгает одновременно духов и прошедших инициацию.

Каждая из этих драгоценных вещей[705], кроме того, содержит в себе способность к воспроизведению[706]. Она не просто знак и залог; она так

же знак и залог богатства, магический и религиозный принцип высокого положения и изобилия[707]. Блюда[708] и ложки[709], которые используют на торжественных трапезах, украшенные, резные, с эмблемой тотема клана или тотема ранга, — это живые вещи. Это копии орудий, бесчисленных, созидающих пищу, которую духи давали предкам. Сами они считаются волшебными. Таким образом, вещи смешиваются с духами, их творцами, орудия еды — с пищей. Кроме того, блюда у квакиютлей и ложки у хайда являются важнейшими ценностями, необходимыми для очень ограниченного обращения, и очень скрупулезно распределяются между кланами и семьями вождей[710].

Деньги «с репутацией»[711]

Однако объектом наиболее важных верований и даже культа выступают медные слитки с клеймом[712], которые являются осново

полагающими для потлача336. Прежде всего во всех этих племенах существуют культ меди и миф о ней337 как о живом существе. Медь, по крайней мере у хайда и квакиютлей, отождествляется с лососем, который сам является объектом культа338. Но помимо этого элемента

о ювелирном деле в доколумбову эпоху (Journal des Amcricanistes, 1923) намеренно не затронул этот вопрос. Во всяком случае, это искусство, вероятно, существовало до прихода европейцев. Северные племена, тлинкиты и цимшианы, изыскивали, разрабатывали, добывали медь на р. Коппер. Ср. сведения старых авторов и Krause. Tlinkit Indianer, S. 186. Во всех местных племенах говорят о «большой медной горе» (Tl. М. Т., р. 160; Swanton. Haida. Jesup, V. P. 130; Tsim. Myth., p. 299). Пользуемся случаем, чтобы исправить ошибку, допущенную в нашей работе “Note sur l’origine de la notion de monnaie”. Мы спутали слово лака, лаква (Боас использует оба написания) с логва. Оправданием может послужить то, что в это время Боас часто писал оба слова одинаково. Но с тех пор стало очевидно, что первое из них означает «красный», «медь», а другое — только «сверхъестественную вещь», «очень ценную вещь», «талисман» и пр. Все медные предметы, однако, являются логва, что оставляет наше доказательство в силе. Но в этом случае слово является чем-то вроде прилагательного и синонима. См., например, два названия логва, являющихся медными вещами: «способный добыть собственность» и «тот, который накапливает собственность». Но не вс с логва медные. Медь — живая вещь; медный рудник, медная гора являются магическими, полными «растениями богатства» у массет (Haida Texts. Jesup, VI. P. 681, 692). Ср. другой миф: Swanton. Haida, p. 146. Она обладает запахом, что соответствует действительности (Kwa. Т. 3, р. 64,1.8). Привилегия работы с медыо составляет объект важного цикла легенд у цимшиан — мифа о Цауда и Гао. Tsim. Myth., p. 306 и сл. Перечень аналогичных тем см.: Boas. Tsim. Myth., p. 856. Медь, по-видимому, персонализирована у беллакула, где миф о меди ассоциируется с мифом о раковинах абалоне (Ind. Sagen, S. 261; ср. Boas. Mythology of the Bella Coola Indians. Jesup. Exp., I, ч. 2, p. 71). Миф цимшиан о Цауда связывается с мифом о лососе, о котором пойдет речь дальше. Медь в связи с красным цветом отождествляется с солнцем (примеры см.: Tlingit Т. М., № 39, р. 81); с «огнем, падающим с неба» (название меди) (Boas. Tsimshian Texts and Myths. P. 467); и во всех этих случаях — с лососем. Это отождествление особенно четко проявляется в случае с культом близнецов у квакиютлей, людей лосося и меди. Ethn. Kwa., p. 685 и сл. Связь в мифе, по-видимому, такова: весна — приход лосося — новое солнце — красный цвет — медь. Тождество меди и лосося более характерно для наций Севера (см. каталог аналогичных циклов: Boas. Tsim. Myth., p. 856). Пример в мифе хайда у массет см.: Haida Т., Jesup, VI. Р. 689,691,1.6 и сл., примеч. 1;ср. с. 692, миф № 73. Мы обнаруживаем здесь точный аналог легенды о перстне Поли- крата*: легенду о лососе, проглотившем медный слиток, у скидегейт (Н. Т. М., с. 82). У тлинкитов (и вслед за ними у хайда) есть миф о существе, имя кото-

метафизической и технической мифологии339 все эти куски меди по отдельности являются объектом индивидуальных и своеобразных верований. Каждый значительный слиток вождей имеет свое имя340,

рого переводят на английский язык как Mouldy-end (название лосося); см. миф ситка: цепочки из меди и лососей (Tl. М. Т., р. 307). Лосось в ящике становится человеком, другой вариант Врангеля (там же, № 5). Эквиваленты см.: Boas. Tsim. Myth., p. 857. Один медный слиток у цимшиан носит название «медь, плывущая вверх по реке», очевидный намек на лосося. Boas. Tsim. Myth., p. 857.

Было бы уместно исследовать, что сближает этот культ меди с культом кварца (см. выше). Пример — миф о кварцевой горе: Kwa. Т., 2-я серия. Jesup, X. Р. 111.

Таким же образом культ нефрита, по крайней мере у тлинкитов, следует сопоставить с культом меди: нефрит-лосось говорит: Tl. М. Т., р. 5; нефритовый камень говорит и дает имена (у ситка): Tl. М. Т., р. 416. Наконец, следует напомнить о культе раковин и их связях с культом меди. Мы видели, что семья Цауда у цимшиан — это, вероятно, семья плавильщиков или хранителей секретов меди. Представляется, что миф квакиютлей о княжеской семье Дзавадаеноку — это миф того же рода. Он соединяет Лаквагила, изготовителя меди, с Комкомгила, «Богатым», и Комокоа, «Богатой», изготовляющей медь (Kwa. Т. 3. Р. 50); все это он связывает с белой птицей (солнцем), сыном итицы-грома, которая чувствует медь и превращается в женщину, рЬжающую двух близнецов, чувствующих медь. Kwa. Т. 3. Р. 61-67.

ш Каждый кусок меди имеет свое имя. «Большие слитки меди, носящие имена», говорится в речах квакиютлей. Boas. Sec. Soc., p. 348,349,350. Список имен медных слитков, к сожалению, без указания клана — постоянного собственника, см. там же, с. 344. Мы достаточно хорошо знакомы с именами больших слитков меди у квакиютлей. Оии демонстрируют связанные с ними культы и верования. Один из них носит название «Луна» (племя ниска). Ethn. Kwa., p. 856. Другие носят имя духа, который они воплощают и который их дал. Пример: Дзоиокоа (Ethn. Kwa., p. 1421); они воспроизводят их изображение. Другие носят имя духов — основателей тотемов: один медный слиток называется «лицо бобра» (Ethn. Kwa., p. 1427), другой — «морской лев» (там же, с. 894). Некоторые имена просто содержат намек на форму: «медь в виде Т» или «длинный лучший слиток» (там же, с. 862). Другие называются просто «Большая медь» (там же, с. 1289), «Звенящая медь» (там же, с. 962) (это также имя вождя). Часть имен содержит намек на потлач, который они воплощают и ценность которого они в себе концентрируют. Имя меди Макстоселем — это «тот, пред которым другие стыдятся». Ср.: Kwa. Т. 3. Р. 452, примеч. 1: «они стыдятся своих долгов» (долги — гагим). Другое имя — «нричина-ссора»: Ethn. Kwa. p. 893, 1026 и др.

Об именах меди у тлинкитов см. Swanton. Tlingit, p. 421,405. Большинство этих имен тотемические. Из имен меди у хайда и цимшиан мы знаем только те, что совпадают с именами вождей, ее собственников.

свою собственную индивидуальность, свою собственную стоимость[713] в полном смысле слова, магическую и экономическую, постоянную, устойчивую, несмотря на смену потлачей, через которые они проходят, и даже вопреки частичным или полным разрушениям[714].

Медные слитки обладают, кроме того, притяжением, привлекающим другую медь, так же как богатство притягивает богатство, как достоинства влекут за собой почести, обладание духами, прекрасные союзы[715], и наоборот. Они живут, самостоятельно

движутся[716] и вовлекают в движение[717] другие медные пластины. Одна из них[718] у квакиютлей называется «увлекающая за собой медь»; это выражение характеризует то, как медные пластины собираются вокруг нее, а имя ее владельца — это «имущество, стекающееся ко мне». Другое распространенное имя медных пластин — «приносящая собственность». У хайда и тлинкитов медные пластины — это «сильные» около принцессы, приносящей их[719]. В других местах вождь, владеющий ими[720], делается непобедимым. Они представляют собой «гладкие божественные вещи»[721] дома. Часто миф отождествляет их

всех, духов-дарителей медных пластин[722], собственников этих пластин и сами пластины[723]. Невозможно различить, что создает силу одного из духов и богатство другого: медь говорит, ворчит[724]; она требует, чтобы ее отдали, разбили, ее покрывают одеялами, чтобы согреть, так же как вождя накрывают одеялами, которые он должен раздать[725].

Но, с другой стороны, одновременно с имуществом[726] передаются богатство и удача. Это ее дух, это ее духи-помощники делают по

священного обладателем медных пластин, талисманов, которые сами являются средством приобретения медных пластин, богатств, рангов и, наконец, духов; впрочем, все эти вещи равнозначны. В сущности, когда оцениваются одновременно медные пластины и другие постоянные формы богатства, которые также являются объектами чередующихся накоплений и потлача (маски, талисманы и т. д.), они все смешиваются с их использованием и с их действием[727]. Через их посредство достигаются ранги; именно потому, что приобретают богатство, добиваются духа, а последний, в свою очередь, овладевает героем, преодолевающим препятствия. И тогда этот герой также заставит себе заплатить своими шаманистскими трансами, ритуальными танцами, услугами за его командование. Все держится друг за друга, перемешивается; вещи обладают личностью, а личности в определенном смысле представляют собой постоянные вещи клана. Титулы, талисманы, медные пластины и духи вождей — это омонимы и синонимы[728], имеющие одинаковую

природу и функцию. Циркуляция имуществ сопровождает циркуляцию мужчин, женщин и детей, пиров, обрядов, церемоний и танцев и даже циркуляцию шуток и оскорблений. Суть везде одна и та же. Если дают вещи и возмещают их, то это потому, что друг другу дают и возмещают «уважение» — мы говорим также «знаки внимания». Но дело также и в том, что, одаривая, отдают себя, а отдают себя потому, что именно себя, вместе со своим имуществом, «должны» другим.

<< | >>
Источник: М. Мосс. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропо логии. 2011

Еще по теме Ill Северо-запад Америки:

  1. Северо-запад Америки
  2. Северо-Запад
  3. СЕВЕР — ЭТО НЕ ЗАПАД ... И НЕ ВОСТОК
  4. Заколдованный северо#x2011;запад
  5. Глава 9. Медико-экологические проблемы Северо-Запада России
  6. Глава 5 ЭКСПАНСИЯ НА ЗАПАД: ИСЛАНДИЯ, ГРЕНЛАНДИЯ, АМЕРИКА
  7. § 1. Суфийская символика Севера и метафизика цвета в искусстве аборигенов Севера
  8. СЕВЕРО-ВОСТОЧНАЯ РУСЬ — КОЛЫБЕЛЬ РОССИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ВЫБОР КНЯЗЯ АНДРЕЯ БОГОЛЮБСКОГО. СПЕЦИФИКА ГОРОДОВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ руси
  9. МОДЕЛИ ПОЛИТИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ РУССКИХ ЗЕМЕЛЬ: ЮГО-ЗАПАДНАЯ, СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ И СЕВЕРО-ВОСТОЧНАЯ
  10. Ill 1.
  11. Ill 1.
  12. Ill 1.
  13. Ill 1.
  14. Ill
  15. КРОВЬ ЗАПАДА, ЛИЦО ЗАПАДА
  16. Ill ЛИТЕРАТУРА КОНСЕРВАТИВНОГО НАПРАВЛЕНИЯ
  17. Ill ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ АППАРАТ
  18. Ill БЫТОВЫЕ ТАКТИКИ 
  19. Ill              часть Подростки глазами взрослых