<<
>>

ГЛАВА 3 «ПРЕВОЗНЕСТИ АФИНЯН ПЕРЕД АФИНЯНАМИ»: ЛОКАЛЬНЫЕ ТРАДИЦИИ ИСТОРИОПИСАНИЯ В КЛАССИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ1

Название этой главы — дословная цитата из «Менексена», одного из сократических диалогов Платона. В отличие от большинства других ранних платоновских сочинений, имеющих, как правило, вполне диалогичное построение, большую часть «Менексена» занимает монолог Сократа, представляющий собой подражание афинским надгробным речам (ёттафюь \6yoi)2 (или, согласно другой точке зрения, пародию на них).
Эти последние в классическую эпоху ежегодно произносились в Афинах при погребении павших воинов и, судя по сохранившимся образчикам, представляли собой весьма интересные памятники устной исторической традиции3 (лишь единичные из них записывались). Причем, что следует специально подчеркнуть, традиции конкретно афинской, направленной на воспевание и прославление Афин, трактующей все упоминаемые события со специфически афинской точки зрения. Совершенно закономерно видная французская исследовательница Николь Лоро в вышеупомянутом фундаментальном труде (см. прим. 2) называет эти надгробные речи «афинской историей Афин». Говорили их, повторим и подчеркнем, афиняне для афинян и об афинянах. Не приходится поэтому удивляться тому, что Сократ, перед тем как начать речь, делает несколько иронических замечаний — в при- 1 Первоначальный вариант текста был опубликован под тем же названием в: Локальные исторические культуры и традиции историописания. М., 2011. С. 11—36. 2 О них в целом см.: Loraux N. L’invention d’Athenes: Histoire de l’oraison funebre dans la cite classique. P., 1981; Ziolkowski J. Thucydides and the Tradition of Funeral Speeches in Athens. N. Y., 1981; Суриков И. E. Л0Г0ГРАФ01 в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25—37. 3 Суриков И. Е. Афинская демократия и устная историческая традиция // Восточная Европа в древности и средневековье. Устная традиция в письменном тексте. М, 2010.
С. 247—252. сущем ему духе4, — в частности, следующее: «Если бы нужно было превознести афинян перед пелопоннесцами или же пелопоннесцев перед афинянами, требовался бы хороший оратор, умеющий убеждать и прославлять; когда же кто выступает перед теми самыми людьми, коим он воздает хвалу, недорого стоит складная речь» (Plat. Мепех. 235d). В ответ на удивление собеседника Сократа — юного Менексена5, Сократ акцентированно и категорично повторяет: «...И любой обученный хуже меня... был бы вполне в состоянии превознести афинян перед афинянами (’Абцуаьоо? уе ev ’AGrivaLois eiTaivcov)». Смысл сказанного и причина, по которой мы начинаем изложение именно с этого пассажа, надеемся, будут ясны из дальнейшего. В основу данной главы лег доклад с тем же названием, который был прочитан на заседании Круглого стола «Локальные исторические культуры и традиции историописания», проведенного Центром истории исторического знания ИВИ РАН в апреле 2010 г. Получив любезное приглашение организаторов принять участие в этом научном мероприятии, мы восприняли его с большим энтузиазмом, поскольку обозначенная тематика оказалась глубоко созвучной тем проблемам, над которыми нам в последние годы часто приходится работать. Дело в том, что античная Греция — это, так сказать, подлинное «царство» локальных традиций историописания. Остановимся и сразу расставим точки над i. Само понятие «локальный» в нашем контексте может быть трактовано в двух разных смыслах. С одной стороны, можно, в принципе, говорить о древнегреческой историографии как таковой в качестве одной из локальных исторических культур. Так она будет восприниматься в сопоставлении, скажем, с римской или (если выйти за пределы античности) с какой-либо из национальных европейских или восточных исторических школ последующих эпох. Такая постановка вопроса вполне имеет право на существование. Более того, насколько понимаем, именно ее имели в виду организаторы Круглого стола, ставя древнегреческую историческую культуру в один ряд, скажем, с древнерусской или шотландской.
С другой стороны, не можем не заметить, что применительно к античной Элладе понятие «локальный» может означать и «полисный». Иными словами, в данной системе координат локальными традициями историописания 4 О сократовской иронии см. прежде всего: Vlastos G. Socrates, Ironist and Moral Philosopher. Ithaca, 1991. 5 О нем см.: Nails D. The People of Plato: A Prosopography of Plato and Other Socratics. Indianapolis, 2002. P. 202—203. окажутся традиции, развивавшиеся в различных греческих полисах6. А древнегреческая традиция историописания в целом — как совокупность этих полисных традиций — приобретет тогда статус «региональной» или «национальной» (последнюю лексему в особенной степени употребляем cum grano salis, поскольку, как известно, применительно к античности термины «нация», «национальный» и т. п. предпочитают не использовать). Мы, по возможности, будем излагать материал и рассматривать возникающие вопросы с обеих точек зрения, то есть говорить и о древнегреческой локальной традиции историописания, и о древнегреческих локальных традициях историописания. Возможно, некоторый акцент будет сделан в сторону этих последних, — что, впрочем, неизбежно. * * * Итак, в античной Греции количество и диапазон локальных исторических культур и традиций историописания (в данном случае понимаем «локальные» как полисные) просто поражают; они достигали необычайного, фантастического размера, — возможно, максимального в сравнении с любой другой цивилизацией. Эллада, как известно, справедливо считается родиной исторической науки7, и последняя, что интересно и парадоксально, сразу появилась на свет (невольно припоминается греческий же миф об Афине, вышедшей из головы Зевса сразу взрослой, даже вооруженной) как бы «готовой» — во всей своей полноте и многообразии. Ситуация, весьма схожая с рождением философии8 на той же греческой земле: та также возникла, хоть и впервые в мире, но почти без подготовительного периода робких 6 См. в связи с этим прежде всего недавнюю монографию, где вопрос рассматривается именно в указанном аспекте: Clarke К.
Making Time for the Past: Local History and the Polis. Oxf., 2008. 7 Разумеется, не историописания как такового (оно зародилось ранее, на Древнем Востоке, см.: Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тыс. до и. э. М., 1993), а, подчеркнем, именно исторической науки, характеризующейся не описанием фактов, но их исследованием. 8 Нам уже доводилось сопоставлять «рождение истории» и «рождение философии» в Греции — два этих процесса имеют ряд просто-таки разительных черт сходства. См.: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала нового времени. М., 2006. С. 61 слл. попыток, сразу во всем блеске. Всё это — различные аспекты знаменитого «греческого чуда»9. Сотни полисов существовали в эллинском мире (включая колониальный). И, наверное, среди них практически не было таких, в которых не имелось бы собственных историков. Во всяком случае, если такие полисы и были, то они являлись редкими исключениями из общего правила. Коль скоро применительно к какому-либо полису в источниках и не упоминается о собственной историографической школе, это, судя по всему, обусловлено чаще всего не отсутствием такой школы, а плохой сохранностью самих источников. Лишнее напоминание об этой плохой сохранности, возможно, будет сочтено банальностью, однако всё же не можем не сказать с прискорбием: дошедшие до нас целиком (или хотя бы в значительной части, как, например, сочинение Полибия) труды представителей древнегреческого историописания — это лишь жалкие крохи по сравнению с тем, что оказалось утрачено. Погибло (или сохранилось в ничтожных отрывках) в сотни, тысячи раз больше! Достаточное представление об этом дает хотя бы грандиозный проект Феликса Якоби — многотомное издание «Die Fragmente der griechischen Historiker» (FGrHist). Этот эпохальный свод ученый выпускал на протяжении ряда десятилетий (1923—1958), посвятил ему значительную часть своей жизни, издал 17 томов с текстами и комментариями (856 включенных древнегреческих авторов!) — и всё-таки смерть помешала ему довести дело до конца: настолько колоссален оказался объем материала.
К счастью, не столь давно прерванная работа была возобновлена (по наметкам, оставленным Ф. Якоби) коллективом ученых, задавшихся целью завершить издание. Из уважения к авторитету Якоби новые тома по-прежнему выходят под фамилией покойного антиковеда10. Весьма значимую часть свода Якоби составляют как раз фрагменты трудов историков, принадлежавших к историческим школам, которые сложились в различных полисах, и писавших по большей части именно об истории своих полисов. Несомненно, что одним из главных мотивов, побуждавших этих авторов работать над своими сочинени- 9 К характеристике «греческого чуда» см., например: Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 7 слл. 10 В частности: Jacoby F. Die Fragmente die griechischen Historiker Continued. Pt. 4. Biography and Antiquarian Literature / Ed. by G. Schepens. IVA: Biography. Fasc. 1: The Pre-Hellenistic Period / By J. Bollansee, J. Engels, G. Schepens, E. Theys. Leiden, 1998. Там же в предисловии см. историю издания и его возобновления. ями, был именно полисный патриотизм. Соотношение такого патриотизма с принципом объективности — отдельный большой вопрос, но уже a limine ясно, что они не могли не мешать другу. Представители различных полисных школ историописания постоянно вступали в полемику друг с другом, трактовали одни и те же факты совершенно различным образом, и нельзя избавиться от впечатления, что зачастую для этих историков апология собственного города была важнее, чем достижение истины. Так, серьезная историческая школа сложилась начиная с классической эпохи в Мегарах11. Основные особенности творчества ее представителей обусловливались в первую очередь тем обстоятельством, что по соседству с Мегарами лежали мощные Афины, и между двумя полисами постоянно возникали трения, подчас — серьезные конфликты. Силы были неравны, и на полях сражений (да и в дипломатической борьбе) афиняне по большей части одерживали верх; ну, а мегаряне пытались взять реванш на почве историописания.
Затяжной конфликт между Афинами и Мегарами за владение островом Саламином (VII—VI вв. до н. э.) завершился победой афинян: третейские судьи присудили спорный остров им. Для обоснования афинских претензий знаменитый политик Солон, исследовав древние погребения на Саламине, приводил на арбитраже следующий аргумент: «...умершие похоронены на Саламине не по обычаю мегарян, а так, как хоронят афиняне: мегаряне обращают тела умерших к востоку, а афиняне — к западу. Однако мегарянин Герей на это возражает, что и мегаряне кладут тела мертвых, обращая их к западу, и, что еще важнее, у каждого афинянина есть своя отдельная могила, а у мегарян по трое или четверо лежат в одной» (FGrHist. 486 F4, ар. Plut. Sol. 10). Перед нами, в сущности, первые шаги археологии! Мегарский историк Герей жил в III в. до н. э.; к тому времени старый афино-мегарский спор о Саламине, казалось бы, давно уже был неактуален, остров столетия принадлежал Афинам, стал неотъемлемой частью их государства, и отнять Саламин у них не было никакой возможности. Однако же, видимо, у мегарян оставалось желание «сохранить лицо». Нельзя, впрочем, не отметить, что в полемику сплошь и рядом вступали не только представители различных полисных историографиче- 11 Об этой школе и ее главных представителях см.: Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. А—5. Впрочем, вряд ли оправданно мнение автора, согласно которому первые мегарские историки действовали чуть ли не в VI в. до н. э. Столь ранние представители исторической науки в Мегарах неизвестны. ских школ, но и историки, принадлежавшие к одному и тому же полису. Об этом подробнее пойдет речь ниже, преимущественно на материале знаменитейшей в античной Элладе локальной традиции историопи- сания, а именно афинской. Речь идет о так называемой аттидографии. Произведения этой школы лучше всего сохранились (хотя и они тоже — фрагментарно) и наиболее глубоко изучены в современном антиковеде- нии|2, что и оправдывает специальное обращение к ее данным. Аттидографы — принятое среди специалистов обозначение группы древнегреческих историков, писавших труды по истории Афин и Аттики. Сочинения аттидографов носили одинаковое название «Атти- да» (то есть буквально «жительница Аттики, афинянка»). Аттидогра- фия зародилась в конце V в. до н. э., достигла наивысшего расцвета в IV—III вв. до н. э. Основоположником и первым представителем этого жанра был, как ни парадоксально, не коренной афинянин, а Гелланик Лесбосский (вторая половина V в. до н. э.), один из так называемых «младших логографов». Среди его многочисленных исторических сочинений одним из самых поздних, завершенным в последние годы Пелопоннесской войны, была первая «Аттида». Следуя примеру Гелланика, в дальнейшем уже и афинские граждане начали писать работы того же названия и содержания. «Атгиды» составлялись такими историками, как Клидем (первая половина IV в. до н. э.; в некоторых источниках имя этого автора фигурирует как Клитодем), Фанодем и Андротион (середина IV в. до н. э.) и др. В первой половине III в. до н. э. крупнейшую, самую значительную из «Аттид» написал историк Филохор13. Аттидографы были, как правило, не только учеными, но и достаточно крупными фигурами в общественной жизни свое- 12 Главный вклад в их исследование внес тот же Феликс Якоби. Классическим стал его труд «Аттида» (Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949), а также обширный комментарий к сочинениям аттидографов (Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. 3b. A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1—2. Leiden, 1954). В качестве краткого введения см. также: Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann Arbor, 1981. В последнее время изучением аттидографии наиболее плодотворно занимается Ф. Хардинг. Он опубликовал ряд статей (в т. ч.: Harding Ph. Atthis and Politeia // Historia. 1977. Bd. 26. Ht. 2. S. 148—160; Idem. Local History and Atthidography // A Companion to Greek and Roman Historiography. Oxf., 2007. P. 180—188), монографию об Андротионе, одном из крупнейших аттидографов (Harding Ph. Androtion and the Atthis. Oxf., 1994), и, наконец, совсем недавно — комплексное исследование об «Аттидах» в целом (Harding Ph. The Story of Athens: The Fragments of the Local Chronicles of Attika. L.; N. Y., 2008). 13 О нем см.: Суриков И. Е. Филохор, афинский историк эпохи раннего эллинизма // Политика, идеология, историописание в римско-эллинистическом мире. Казань, 2009. С. 65—73. го времени. Клидем, Фанодем, Филохор занимали важные жреческие должности, являлись экзегетами (истолкователями сакральных обычаев) |4; Андротион активно занимался политической деятельностью. Во второй половине III в. до н. э. александрийский историк Истр из кружка Каллимаха составил труд «Собрание Аттид» (или «История Аттики»), представлявший собой компендиум предыдущих «Аттид». Истр стал, таким образом, завершителем аттидографической традиции; впрочем, он не был афинянином, историю Аттики знал только по литературе, и его компиляция, таким образом, имеет вторичный характер. Произведения аттидографов дошли до нас лишь во фрагментах, но даже в таком виде являются ценными источниками по афинской истории|5. Аттидографы начинали повествование с легендарных времен и доводили до своего времени. В их трудах содержались интересные экскурсы об аттических мифах и культах, государственном устройстве Афин, сведения по топографии и т. п. Скрупулезно изучая и добросовестно излагая события прошлого, аттидографы тем не менее зачастую подходили к имевшемуся в их распоряжении материалу некритически, перемешивая мифы с реальными фактами (особенно это касается древнейших периодов). Отражалась в их трудах также и политическая позиция авторов. Так, считается, что, например, Клидем был сторонником радикальной демократии, а Андротион более симпатизировал демократии умеренной, и это влияло на их оценку и трактовку событий прошлого16. Стиль трудов аттидографов обычно сух и прост, напоминает деловую прозу; впрочем, порой встречаются и элементы риторической обработки. * * * В развитии тематики данной главы, при постановке и разработке вопросов, мы стремились в наибольшей степени ориентироваться на нюансы, которые были обозначены в информационном письме Центра истории исторического знания ИВИ РАН, разосланном потенци- 14 Об афинских экзегетах см.: Oliver J. Н. The Athenian Expounders of the Sacred and Ancestral Law. Baltimore, 1950. 15 Насущной задачей, как нам представляется, является перевод фрагментов аттидографов на русский язык. Пока эта задача еще весьма далека от полноценной реализации. Существует подготовленная автором этих строк подборка переводов некоторых характерных отрывков из «Аттид», см.: Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Античная историческая мысль и историография. М., 2008. С. 126—148. 16 Так считал Ф. Якоби, а, например, Ф. Хардинг с ним в этом не вполне согласен. В целом вопрос является дискуссионным. альным участникам в процессе подготовки Круглого стола «Локальные исторические культуры и традиции историописания». В письме, в частности, указывалось: «Можно говорить, по крайней мере, о двух основных способах работы историков с трудами своих предшественников. В одном случае оригинальный текст сохранял доминирующее значение и с течением времени лишь до известной степени совершенствовался. В другом, напротив, бесцеремонно разбирался “по кирпичикам” и служил своего рода строительным материалом для нового произведения». Мы просто попытаемся показать, как в данном отношении обстояли дела в классической Греции, дабы читатели сами могли на основе этих данных оценить ситуацию, которая, на наш взгляд, не вмещается в полной мере в рамки ни одной из двух обозначенных альтернативных парадигм. В данном случае речь пойдет именно об особенностях древнегреческой традиции историописания в целом, а ее афинская, аттидографическая ветвь будет просто выступать в роли вполне репрезентативного поля для конкретных примеров и иллюстраций. Сразу оговорим, что особенно далека от древнегреческой историографической традиции первая из вышеуказанных парадигм. Соответствующий подход мы характеризуем как хронографический, характерный для исторических хроник17. Как нам доводилось писать в указанных работах, хроники приобретают черты определенной «агглютинативности». Они сливаются друг с другом и вливаются друг в друга. Хронист, начиная свой труд подчас «от сотворения мира», включает в него произведения своих предшественников. Хроника — в известной мере внеличностный и даже безличный, не-авторский жанр. Зачастую она анонимна, иногда псевдонимна (так, некоторые древневосточные хроники составлены от имени царей, хотя понятно, что писали их не сами венценосцы, а их подчиненные-писцы). Ничего не могло быть более чуждого историописанию античных эллинов. Древнегреческая историческая культура — культура не изложения и описания событий, а их исследования, поиска истины|8. 17 Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти... С. 56 слл.; Он же. Геродот. М., 2009. С. 200 слл. |К Наверное, имеет смысл специально оговорить, что мы не принимаем постмодернистскую позицию, прямо приравнивающую историческое знание как таковое к мифу (см., например: Ионов И. Н. Национальные мифы, цивилизационный дискурс и историческая память в XVII—XIX вв. // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 21. С. 244), и не считаем, что историки всегда были и остаются занятыми только построением каких-то конструкций, а поиск истины — это-де не их прерогатива. Этот исследовательский дух, — пожалуй, главное, что внесли греки в историографию и что впервые в мире сделало ее наукой. Взять тех же аттидографов. «Аттиды» иногда называют афинскими хрониками|9, а, соответственно, аттидографов — хронистами. Однако такое определение не вполне корректно. Аттидографы, в отличие от хронистов, в первую очередь не излагали и описывали прошлое, а изучали и исследовали его. В этом они следовали лучшим традициям античной исторической науки, заложенным Гекатеем, Геродотом, Фукидидом. Безусловно, методы их работы современному историку могут показаться крайне нестрогими, произвольными, порой примитивными. Многие свои гипотезы эти авторы основывали скорее на умозрительных соображениях, нежели на детальном и объективном анализе фактов, порой наивно рационализировали мифы. Тем не менее заслуживает внимания уже сам этот исследовательский дух. Каждый аттидограф стремился сказать новое слово, внести собственный вклад в изучение афинской истории. Поэтому, кстати, все они активно полемизировали друг с другом, горячо оспаривали выводы предшествующих представителей ат- тидографической традиции. Собственно, потому и появилось так много сочинений данного жанра, что в любом из этих сочинений выдвигалась какая-то новая точка зрения и опровергались предыдущие. Приведем один из самых характерных примеров подобной полемики — споры между афинскими историками по ряду вопросов, связанных с плаванием героя Тесея на Крит к Миносу, его поединком с Минотавром в Лабиринте и т. п. Яркую картину ведшихся дискуссий развертывает Плутарх (Thes. 16—19), великолепно эрудированный во всех отношениях, прекрасно знакомый и с сочинениями аттидографи- ческого жанра. Процитируем некоторые отрывки20: «Если верить преданию, наиболее любезному трагикам, доставленных на Крит подростков губил в Лабиринте Минотавр, или же, по-другому, они умирали сами, блуждая и не находя выхода... Но, по словам Филохора21, критяне отвергают это предание и говорят, что Лабиринт был обыкновенной тюрьмой, где заключенным 19 Мы встречаем такой речевой оборот в заголовках трудов как Ф. Якоби, так и Ф. Хардинга, посвященных этим памятникам. 20 См. также: Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Указ. соч. С. 132 слл. 21 Миф о критском подвиге Тесея — один из предметов «национальной гордости» афинян — неоднократно становился объектом пристального внимания аттидографов, острой полемики между ними (ср. совершенно иную версию Клидема, приведенную чуть ниже). Версия Филохора характеризуется рационализацией легенды, что в целом типично для аттидографов. Самая интересная черта здесь — использование каких-то критских источников, которые, возможно, сохранили (конечно, в искаженной временем форме) определенные аутен- не делали ничего дурного и только караулили их, чтобы они не убежали, и что Минос устраивал гимнические состязания в память об Андрогее22, а победителю давал в награду афинских подростков, до поры содержавшихся под стражею в Лабиринте. На первых состязаниях победил военачальник по имени Тавр, пользовавшийся тогда у Миноса величайшим доверием, человек грубого и дикого нрава, обходившийся с подростками высокомерно и жестоко... Прибывши на Крит, Тесей, как говорится у большинства писателей и поэтов, получил от влюбившейся в него Ариадны нить, узнал, как не заплутаться в извивах Лабиринта, убил Минотавра и снова пустился в плавание, посадив на корабль Ариадну и афинских подростков. Ферекид23 добавляет, что Тесей пробил дно у критских судов, лишив критян возможности преследовать беглецов. Более того, по сведениям, которые мы находим у Демона24, пал военачальник Миноса Тавр, завязавший в гавани бой с Тесеем, когда тот уже снялся с якоря. Но Филохор рассказывает все совершенно по-иному. Минос назначил день состязаний, и ожидали, что Тавр снова всех оставит позади. Мысль эта была ненавистна критянам: они тяготились могуществом Тавра из-за его грубости и вдобавок подозревали его в близости с Пасифаей25. Вот почему, когда Тесей попросил решения участвовать в состязаниях, Минос согласился. На Крите было принято, чтобы и женщины смотрели игры, и Ариадну потрясла наружность Тесея и восхитила его победа над всеми соперниками. Радовался и Минос, в особенности — унизительному поражению Тавра; он вернул Тесею подростков и освободил Афины от уплаты дани. По-своему, ни с кем не схоже, повествует об этих событиях Кли- дем26, начинающий весьма издалека. По его словам, среди греков суточные сведения. К таковым можно отнести характеристику Лабиринта (она, во всяком случае, реалистичнее, чем в традиционном варианте мифа), указание на достаточно свободное положение женщин на Крите и др. 22 Согласно мифам, Андрогей — сын Миноса, погибший в Афинах. 23 Ферекид (1-я половина — середина V в. до н. э.) еще не может быть отнесен непосредственно к аттидографам, скорее к их предтечам. Он — самый первый афинский историк. См. о нем: Jacoby К Abhandlungen zur griechischen Geschichtsschreibung. Leiden, 1956. S. 116 ff.; Ruschenbusch E. Weitere Unter- suchungen zu Pherekydes von Athen (FGrHist 3) // Klio. 2000. Bd. 82. Ht. 2. S. 335—343. 24 Демон — родственник Демосфена, один из «малых» аттидографов конца IV в. до н. э. 25 Пасифая — жена Миноса. 26 Изложение Клидемом предания о плавании Тесея на Крит действительно очень сильно отличается от основной версии, несет явные черты рационализации мифа. шествовало общее мнение, что ни одна триера не должна выходить в море, имея на борту сверх пяти человек27. Лишь Ясон, начальник «Арго», плавал, очищая море от пиратов. Когда Дедал на небольшом корабле бежал в Афины28, Минос, вопреки обычаю, пустился в погоню на больших судах, но бурею был занесен в Сицилию и там окончил свои дни. Его сын Девкалион29, настроенный к афинянам враждебно, потребовал выдать ему Дедала, в противном же случае грозился умертвить заложников, взятых Миносом. Тесей отвечал мягко и сдержанно, оправдывая свой отказ тем, что Дедал — его двоюродный брат и кровный родственник через свою мать Меропу, дочь Эрехтея, а между тем принялся строить корабли как в самой Аттике, но далеко от большой дороги, в Тиметадах, так и в Трезене, с помощью Питфея: он желал сохранить свои планы в тайне. Когда суда были готовы, он двинулся в путь30; проводниками ему служили Дедал и критские изгнанники. Ни о чем не подозревавшие критяне решили, что к их берегу подходят дружественные суда, а Тесей, заняв гавань и высадившись, ни минуты не медля устремился к Кноссу, завязал сражение у ворот Лабиринта и убил Девкалиона вместе с его телохранителями31. Власть перешла к Ариадне, и Тесей, заключив с нею мир, получил обратно подростков-заложников; так возник дружеский союз между афинянами и критянами, которые поклялись никогда более не начинать войну». Комментарии мы постарались сделать минимальными; собственно, тексты говорят сами за себя. * * * Итак, для характеристики специфики древнегреческой традиции историописания парадигма «фундамента» не подходит. Но не вполне вмещается эта традиция (во всяком случае, в хронологических 27 Специалисты подозревают здесь какую-то порчу текста. 28 Согласно основной версии мифа, Дедал бежал с Крита на Сицилию при помощи изобретенных им крыльев. 29 По основной версии мифа, критский подвиг Тесея имел место еще в царствование Миноса, а не Девкалиона. 30 Клидем представляет дело так, что Тесей плавал на Крит, уже будучи царем; согласно основной версии мифа, это случилось, когда царствовал еще отец Тесея Эгей. В целом нетрудно заметить, что нарисованный Клидемом образ Тесея с его «морской программой» выступает как мифологический прототип Фемистокла. 31 Клидем совершенно удаляет из повествования ключевой элемент мифа — поединок Тесея с Минотавром. рамках классической эпохи) и в парадигму «кирпичиков», «стройматериала». Если уж оставаться в русле всей этой строительной метафорики, то картина вырисовывается следующая: каждый новый эллинский историк не использовал труды своих предшественников как фундамент для своих построений, но и не разбирал их «по кирпичикам», дабы использовать в качестве «стройматериала», — нет, он делал третье, несколько неожиданное. Он не оставлял от их построек камня на камне, разрушал их, а потом возводил взамен предшествующих свою собственную постройку — «с нуля». Он, в известном смысле, не продолжал дело своих предшественников, а тотально, безапелляционно критиковал и даже попросту отрицал их достижения. Сам ход развития историописания шел как бы по привычному для античности пути циклизма32. Крупнейший «логограф»33 Гекатей в высшей степени пренебрежительно отзывается о своих предшественниках — мифографах, в свою очередь, Геродот дает не менее пренебрежительную оценку самому Гекатею34. Для Фукидида как бы не существует Геродота, хотя они были лично знакомы; Фукидид, правда, в одном месте (I. 21. 1) имплицитно, но довольно узнаваемо критикует «отца истории»35, но вот имени его не упоминает ни разу. Далее, для Полибия, в свою очередь, практически не существует ни Геродота, ни Фукидида36. Если же этот эллинистический историк и 32 Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти... С. 84—85. 33 Употребляем термин «логографы» применительно к первым древнегреческим историкам, поскольку он стал общепринятым в науке, однако всегда ставим его в кавычки, поскольку по существу своему этот термин некорректен. Подробнее см.: Суриков И. Е. А0Г0ГРАФ01 в труде Фукидида... С. 25 слл. 34 West S. Herodotus’ Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. 111. P. 144— 160. 35 Доказательства того, что пассаж Thuc. 1.21. 1 направлен именно против Геродота, см.: Суриков И. Е. А0Г0ГРАФ01 в труде Фукидида... С. 26 слл. См. к вопросу также: Rogkotis Z. Thucydides and Herodotus: Aspects of their Intertextual Relationship 11 Brill’s Companion to Thucydides. Leiden, 2006. P. 57—86; Bringmann K. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtsschreibung im 5. Jahrhundert v. Chr. // Historie und Leben: Der Historiker als Wissenschaftler und Zeitgenosse. Festschrift fur L. Gall zum 70. Geburtstag. Munchen, 2006. S. 3—14; Wgcowski M. Friends or Foes? Herodotus in Thucydides’ Preface // The Children of Herodotus: Greek and Roman Historiography and Related Genres. Newcastle upon Tyne, 2008. P. 34—57. 36 И тот и другой упомянуты у Полибия по одному разу, причем мимоходом и без какой-либо оценки (Polyb. VIII. 13. 3; XII. 2. 1). останавливается поподробнее на творчестве кого-либо из своих более ранних коллег (Феопомпа, а особенно часто — Тимея), то лишь для того, чтобы подвергнуть их самым жестоким (и часто несправедливым) нападкам37. Здесь самое время подробнее остановиться на такой проблеме, как система и принципы ссылок античных историков на своих предшественников. В данном отношении они особенно разительно контрастировали с нами, их нынешними «коллегами». Поль Вен — ученый, с исходными эпистемологическими установками которого (постмодернизм) мы далеко не но всём солидарны, — тем не менее делает в своей интересной, сознательно провокатив- ной книге «Греки и мифология: вера или неверие?»38 (посвященной, вопреки заголовку, преимущественно античной историографии) ряд весьма тонких, метких наблюдений, в том числе и по тому вопросу, который мы сейчас подняли39. Античный историк, отмечает П. Вен, не называет свои источники, — вернее, делает это редко и, главное, не из тех побуждений, как мы. Ему совершенно чуждо столь хорошо знакомое нам понятие, как подстрочное примечание со ссылкой на авторитет; он хочет, чтобы читатели верили ему на слово. «В Греции история (имеется в виду ис- ториописание. —И. С.) родилась не из борьбы мнений, как у нас, а из исследования (таков точный смысл греческого слова historie)»40. Современные историки дают читателю возможность проверить информацию и ее интерпретации, а древние занимались такой проверкой сами и не обременяли ею читателя. Ведь если читатели современных ученых-историков — в большинстве своем тоже ученые-историки, специалисты, то читательской аудиторией трудов античных историков была просто широкая образованная публика. Ссылки на авторитеты и научный аппарат примечаний — вообще не изобретение историков. Их истоки — теологические контроверзы и юридическая практика. «Научное примечание обязано своим появлением крючкотворству и полемике»41. 37 О критике Полибием Тимея и других предшественников см.: Илюшеч- кин В. Н. Эллинистические историки // Эллинизм: восток и запад. М., 1992. С. 280 слл. 38 Такое название книге почему-то дали в русском переводе. В оригинале оно означает «Верили ли греки в свои мифы?». Не понимаем, почему нельзя было так и перевести. 39 Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем воображении. М., 2003. С. 11 слл. 40 Там же. С. 17. 41 Там же. С. 18. Кое-что из процитированного или пересказанного близко к тексту, бесспорно, звучит как крайности (например, в том, что касается «крючкотворства»). В то же время не приходится сомневаться, что зерно истины в приведенной точке зрения есть. Отчетливо видно, что античный историк (или представитель какого-либо из близких к историописанию жанров — биограф, антиквар42), как правило, ссылается на предшественника не тогда, когда соглашается с ним и следует ему, а тогда, когда хочет с ним полемизировать. Именно поэтому, например, у всем известного Плутарха столь обильны ссылки, как бы мы сейчас сказали, «второстепенные», но почти никогда нет ссылок «главных». Иными словами, излагая основную версию того или иного события, с которой он сам согласен, он по большей части делает это без ссылки на источник (а зачем, коль скоро автор, принимая данную версию, сам становится ее источником для читателя?), а затем дает иные, менее вероятные, на его взгляд, версии, которые желает оспорить, и вот тут уже приводит имена писателей, высказавших эти версии. Еще одним возможным поводом сослаться на предшественника было обнаружение в его труде какой-нибудь чрезвычайно редкой информации. Уже сам факт такого разыскания являлся предметом гордости для историка, и он зачастую не упускал возможности о нем упомянуть. Одним словом, подчеркнем, ссылка была не некой интегральной нормой, а чем-то скорее факультативным. Акцентированно критический подход к произведениям предшествующих историков (а он передавался из поколения в поколение) имел одним из побочных следствий то, что уровень исторической культуры с течением веков, в общем-то, не рос, а в лучшем случае оставался неизменным. Историография оказалась подвержена общему «закону круговращения»: как в калейдоскопе, сменяли друг друга более или менее причудливые наборы одних и тех же базовых элементов. Не случайно высшие достижения античной историографии пришлись на самый первый период ее существования. На уровень, заданный Геродотом и Фукидидом, уже, в общем, не вышли ни Ксенофонт, ни Эфор, ни Тимей, ни Полибий... Не говоря уже о десятках и сотнях их менее талантливых коллег. 42 Об антикварных штудиях как особом жанре античной словесности, отличном от историописания в строгом смысле слова (имевшего дело преимущественно с событиями и реалиями недавнего по отношению к автору прошлого или настоящего), см.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff.; Idem. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 54 ff. Справедливости ради следует упомянуть, что критика предшественников сопровождалась демонстративно бережным отношением к самим их текстам. В информационном письме Центра истории исторического знания ИВИ РАН к Круглому столу «Локальные исторические культуры и традиции историописания» обозначалась, в числе прочих, следующая проблема: «Историческое произведение в ином культурном контексте. Появление любого исторического труда обусловлено его актуальностью для конкретной аудитории. Смена аудитории приводит либо к его забвению, либо к открытию в нем новой актуальности. Второе, как правило, получает наглядное воплощение в виде дополнений, исправлений или продолжений оригинального текста. Как именно и в чем конкретно они выражаются?» Дабы не растекаться мыслию по древу, приведем только один (но в высшей степени типичный) пример из области классического греческого историописания, который, кажется, должен всё расставить по своим местам, внести полную ясность. Как известно, Фукидид не успел завершить свое историческое сочинение. Он, несомненно, планировал довести повествование до конца Пелопоннесской войны, но труд его, очевидно, оборвала смерть, и изложение завершается событиями 411 г. до н. э. Работа великого историка оказалась продолжена целым рядом крупных представителей историографии следующего поколения43. С того, на чем остановился Фукидид, начинаются «Греческая история» Ксенофонта, «Греческая история» Феопомпа, сочинение менее известного Кратиппа, а также дошедший в папирусных фрагментах труд анонимного «Оксиринхского историка». «С того, на чем остановился Фукидид» в данном контексте, разумеется, не следует понимать в строго буквальном смысле слова. Тем не менее все указанные здесь произведения берут за точку отсчета именно 411 г. до н. э. — единственно по той причине, что это последний год, о котором написал Фукидид, ибо какие-то другие существенные причины вряд ли можно обнаружить. Продолжал труд предшественника каждый из перечисленных авторов по-своему, весьма непохоже друг на друга, и, главное, каждый под собственным именем44; феномена, аналогичного, скажем, византийскому Theophanes Continuatus, мы здесь отнюдь не 43 См. об этом: Nicolai R. Thucydides Continued // Brill’s Companion to Thucydides. Leiden, 2006. P. 693—719. 44 Имени «Оксиринхского историка» мы не знаем не потому, что он его не поставил, а потому, что текст дошел во фрагментарном состоянии. имеем, и это не удивительно, учитывая то, что было сказано выше о ярко выраженном личностно-авторском и исследовательском (а не описательно-хронографическом) характере классического греческого историописания. Особенно же характерно то, что никому из продолжателей даже и в голову не пришло каким-либо образом вмешиваться в сам исходный текст «Истории» Фукидида: исправлять, дополнять, «улучшать» его. Нет, каждый из них делал свою работу, как бы подхватив эстафетную палочку, но ничего не менял в работе, уже сделанной другим, не «переписывал прошлое». * * * Наконец, в конце этой главы нам хотелось бы остановиться, пусть очень кратко, на специфике самого понятия «историописания» в рамках древнегреческой исторической культуры. Анализу названного понятия на материале различных традиций целиком посвящен сборник, недавно выпущенный Центром истории исторического знания ИВИ РАН45, но в нем, к сожалению, совершенно отсутствует античная составляющая. Если в современной отечественной науке семантика терминов «историография» и «историописание» в силу ряда причин настолько разошлась, что в каких-то контекстах они могут даже едва ли не противопоставляться друг другу, то совсем иначе обстояло дело «у колыбели Клио» — в классической Греции. Для этого периода исторической мысли нельзя проследить наличия двух подобных, не совпадающих по значению терминов. Собственно, русское слово «историописание» — не что иное, как буквальная калька древнегреческого слова 'юторюурафьа. Правда, сама лексема 'юторюурафьа в греческом языке достаточно поздняя, в классическую эпоху она явно еще не существовала. Даже сопряженное существительное шторюурафо?, похоже, появляется (да и то лишь в очень редких случаях) не ранее второй половины IV в. до н. э., причем вначале, возможно, в ироническом смысле (таково название не дошедшей до нас пьесы комедиографа Диоксиппа). Ранее же применительно к историческим сочинениям функционировали два обозначения: icrropLa. и оиуурафт|, употребляемые соответственно Геродотом и Фукидидом (не исключаем, что последний 45 Терминология исторической науки. Историописание / Отв. ред. М. С. Бобкова, С. Г. Мереминский. М., 2010. ввел новый термин, а не воспользовался существующим потому, что писал свой труд во многих отношениях «в пику» Геродоту). Кстати, в принципе допустимо предположение (хотя оно вряд ли может быть безоговорочно доказано), что именно из корней двух этих лексем, штор- и ураф- (стиу- у Фукидида — приставка) в дальнейшем и сложилось искомое шторюураф'ш. Что же касается предметного поля и границ дисциплины, они, по мере того как сама дисциплина делала первые, но уже знаменательные шаги, оформлялись, очерчивались, а самое главное — ограничивались и сужались. У Геродота «история» — чрезвычайно широкое понятие. Собственно, изначально само слово штор'ш (как и мы отмечали выше, да и без нас это прекрасно известно) означает «исследование», и даже «расследование, следствие». Оно совершенно не обязательно должно относиться к изучению именно событий и процессов прошлого, как в нашем современном понимании. И Геродот вполне закономерно насыщает свой труд самыми различными деталями и описаниями, не имеющими отношения к истории в современном смысле. Достаточно вспомнить, как много у него географии (причем не только исторической, но и чисто физической), биологии и т. п. Интересно, что на раннем этапе эволюции древнегреческой историографии, о котором сейчас идет речь, существовало немало связующих звеньев, роднивших историков с поэтами46. С Фукидидом приходит резкое, кардинальное изменение47. Начиная с него, историописание занимается политической (преимущественно внешнеполитической), военной, дипломатической, — одним словом, событийной историей, причем с явным аберрационным перевесом в сторону недавнего прошлого, граничащего с настоящим, в ущерб познанию прошлого сколько-нибудь отдаленного. В дальнейшем долго и решительно торжествует не «геродотов- ская», а именно «фукидидовская» линия в понимании предметного поля и границ историописания. Она полностью преобладает и до 46 Недавно это было в очередной раз подчеркнуто в интересном докладе Деборы Бедекер (США) «Раннегреческие поэты и/как историки» на Гаспаровских чтениях — 2010 (РГГУ, апрель 2010 г.). 47 В связи с дальнейшим см.: Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 142; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179; Legon R. P. Thucydides and the Case for Contemporary History // Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor of D. Kagan. Claremont, 1997. P. 3—22; Суриков И. E. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 150; Он же. Геродот... С. 371 слл. конца античности, и позже, вплоть до XIX в., когда в деятельности историков-позитивистов достигает нового апогея (вспомним известный лозунг Ранке «Wie ist es eigentlich gewesen»48). Ситуация меняется лишь в XX в. с его возобновившимся (школа «Анналов» и др.) интересом к «структурам повседневности» и, соответственно, новым расширением границ историописания (новым лозунгом стало «Вперед, к Геродоту»). 48 Справедливости ради отметим, что даже некоторые позитивисты не принимали этот категоричный лозунг во всей его полноте. См., например: Lamprecht К. Alternative zu Ranke: Schriften zur Geschichtstheorie. Lpz., 1988. S. 136 ff. Лампрехт предлагал следующую модификацию: «Wie ist es eigentlich geworden», что уже являлось прогрессом.
<< | >>
Источник: Суриков И. Е.. Очерки об историописании в классической Греции. 2011

Еще по теме ГЛАВА 3 «ПРЕВОЗНЕСТИ АФИНЯН ПЕРЕД АФИНЯНАМИ»: ЛОКАЛЬНЫЕ ТРАДИЦИИ ИСТОРИОПИСАНИЯ В КЛАССИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ1:

  1. ГЛАВА 3 «ПРЕВОЗНЕСТИ АФИНЯН ПЕРЕД АФИНЯНАМИ»: ЛОКАЛЬНЫЕ ТРАДИЦИИ ИСТОРИОПИСАНИЯ В КЛАССИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ1
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -