<<
>>

ГЛАВА 5 ИСТОРИЧЕСКАЯ АРГУМЕНТАЦИЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛЕМИКА В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ (НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ)

«Исторический факт как аргумент политической полемики» — тема Круглого стола, в рамках которого был зачитан доклад, легший в основу настоящей главы, выбрана исключительно удачно (не можем не подчеркнуть, что этот меткий выбор сюжетов для обсуждения вообще в высшей степени характерен для научных мероприятий, проводимых Центром истории исторического знания ИВИ РАН); хотелось бы также акцентировать, что очень богатый материал, имеющий прямое отношение к указанной проблематике, дает история Древней Греции.
Вышесказанное покажется вполне закономерным, если учитывать два важных нюанса. С одной стороны, античный эллинский мир — это тот регион, где зародилась историческая наука как таковаяс другой — там же впервые в мире приобрела развитые формы политическая полемика2. Соответственно, отнюдь не удиви- 1 Об этом нам (да и, естественно, не только нам) приходилось писать так часто, что не хочется лишний раз повторяться. Поэтому просто отошлем читателей хотя бы к нашей работе: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56—86. Из зарубежных исследований о древнегреческой историографии в целом, число которых тоже постоянно возрастает, упомянем опять же лишь несколько достаточно недавних: Luce Т. J. The Greek Historians. L.; N. Y., 1997; MarincolaJ. Greek Historians. Oxf., 2001. Важное место ее рассмотрение занимает также в фундаментальном коллективном труде: A Companion to Greek and Roman Historiography / Ed. by J. Marincola. Vol. 1—2. Oxf., 2007 (на сегодняшний день это, пожалуй, «последнее слово» современной мировой науки в области изучения античного историописания). 2 Мы рады заметить здесь, что совсем недавно такой видный, оригинально мыслящий специалист, как П. Картледж, опубликовал монографию как раз по этому предмету: Cartledge Р. Ancient Greek Political Thought in Practice.
Cambridge, 2009. Из более ранней литературы см. книгу, считающуюся ныне едва ли не классической (хотя, на наш взгляд, и не лишенную существенных не- тельно, что рано установилось самое активное взаимодействие этих двух форм дискурса (оговорим сразу, что речь в данной связи приходится вести применительно как к внешне-, так и внутриполитическим спорам). Начнем изложение с того, что приведем один конкретный пример, который сразу, подобно прожектору, осветит нам всю специфику древнегреческого менталитета применительно к рассматриваемым вопросам. Вообще нужно сказать, что порой один, но яркий и характерный пример имеет большее эвристическое значение, чем какая- нибудь пространная сводка фактов и ссылок на источники (особенно если составитель подобной сводки не подверг ее необходимой обработке, и в ней важное соседствует с откровенно второстепенным; так, увы, бывает слишком часто, и это мешает читателю, не являющемуся узким специалистом в данной конкретной проблеме, полноценно разобраться в ней)3. Пример, который мы имеем в виду, относится к весьма раннему историческому периоду. Перед нами — греческая архаика, первая половина VI в. до н. э., затяжной конфликт между двумя соседними полисами — Афинами и Мегарами — за остров Саламин, лежащий в Сароническом заливе, почти одинаково близко к обоим названным городам4. Началась эта борьба еще в предыдущем столетии; решительный момент наступил около 600 г. до н. э., когда великий афинянин Солон отвоевал Саламин у Мегар. Но это был отнюдь не последний акт противостояния, завершившегося, в конечном счете, в 560-х гг. до н. э. дипломатическим путем. Процитируем здесь повествующий об исходе конфликта пассаж (Plut. Sol. 10), заранее прося прощения у достатков): Farrar С. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics in Classical Athens. Cambridge, 1994. 3 Великолепным мастером доказывать принципиальные тезисы не посредством скучных сводок данных, а именно посредством немногочисленных, но правильно подобранных рельефных примеров был Мозес Финли, — по нашему глубокому убеждению, крупнейший антиковед второй половины XX в., больше, чем кто-либо другой в обозначенную эпоху, сделавший для движения вперед нашей дисциплины.
О выше охарактеризованной черте подхода М. Финли см., в частности, в редакторском предисловии к сборнику его работ: Finley М. I. Economy and Society in Ancient Greece / Ed. by B. D. Shaw, R. P. Sailer. N. Y., 1982. 4 О конфликте в целом см.: Касаткина Н. А. Солон Афинский и остров Саламин // АКРА: Сб. науч. ст. Нижний Новгород, 2002. С. 59—70; Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 118—120, 181—182; Он же. Великая греческая колонизация: экономические и политические мотивы (на примере ранней колонизационной деятельности Афин) // АМА. Вып. 14. Саратов, 2010. С. 38—41; Frost F. J. Solon and Salamis, Peisistratos and Nisaia // Ancient World. 1999. Vol. 30. № 1. P. 133—139. читателей за достаточно обширную выдержку из источника, которая представляется совершенно необходимой: «...Мегаряне упорствовали в намерении вернуть себе Саламин; много вреда причиняли они во время этой войны афинянам и сами терпели от них. Наконец, обе стороны пригласили спартанцев в посредники и судьи. По свидетельству большей части авторов, Солону помог в этом споре авторитет Гомера: говорят, Солон вставил в “Список кораблей” стих и прочел его на суде: Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов саламинских Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги. Сами афиняне, впрочем, думают, что это вздор: Солон, говорят они, доказал судьям, что сыновья Аякса, Филей и Еврисак, получили у афинян право гражданства, передали остров им и поселились в Аттике... Желая еще убедительнее опровергнуть мнение мегарян, Солон ссылался на то, что умершие похоронены на Саламине не по обычаю мегарян, а так, как хоронят афиняне: мегаряне обращают тела умерших к востоку, а афиняне — к западу. Однако мегарянин Герей на это возражает, что и мегаряне кладут тела мертвых, обращая их к западу, и что еще важнее, у каждого афинянина есть своя отдельная могила, а у мегарян по трое или четверо лежат в одной. Но Солону, говорят, помогли и какие-то пифийские (т. е. дельфийские. — И. С.) оракулы, в которых бог назвал Саламин “Ионией”. Дело это разбирали пять спартанских судей: Критолаид, Амомфарет, Гипсихид, Анаксилай и Клеомен». Спартанские арбитры в конечном счете присудили спорный остров афинянам, и Саламин с тех пор был неотъемлемой частью афинского полиса. Однако остановимся вот на чём: итак, какого же рода ситуация здесь предстает перед нами (если, конечно, верить античному автору — но это отдельный вопрос, а мы будем исходить из сообщения источника и предполагаемых им реалий)? Нетрудно заметить, что Солон для обоснования претензий Афин прибегает прежде всего к категории «исторического права». В современных международно-правовых системах, базирующихся в целом на позитивистских основах, принцип «исторического права», мягко говоря, не в чести. В нынешних условиях, если в каком-либо территориальном споре одна из заинтересованных сторон будет указывать в качестве довода на то, что когда-то, много веков назад, спорная территория принадлежала ей и поэтому должна быть ей возвращена, аргументы этой стороны вряд ли будут приняты во внимание (мало ли что кому принадлежало за многовековую историю человечества!)5. В античности, напротив, принцип «исторического права» во внешней политике, в межгосударственных отношениях не просто признавался как весьма весомый, но считался неоспоримым. Укажем здесь на то, что сам этот принцип попал в государственное право из права частного6, в частном же он действует (пусть даже и с определенными оговорками) и по сей день. Если истцу на суде удается доказать, что спорная вещь когда-то принадлежала ему (или лицу, чьим наследником истец является) на легальных основаниях, а впоследствии этой вещью кто-то другой незаконно завладел, то вещь истцу возвращается. Древние рассуждали так: почему, собственно, в отношениях государств должно быть иначе, чем в отношениях частных лиц? Греческий полис тоже был ведь в некотором роде индивидом, — выражаясь современным языком, «юридическим лицом». Соответственно, считалось, что и к спорам полисов «историческое право» должно быть применимо. И вполне резонно, в категориях тогдашнего времени, третейские судьи из Спарты встали на сторону Афин (хотя в этническом отношении стояли ближе к мегарянам, тоже дорийцам, так что, казалось бы, скорее должны были проявить с ними солидарность7), очевидно, сочтя доводы Солона более убедительными. 5 Так, относительно недавно при решении вопроса о статусе Косова никаким образом не было учтено то, что на территории этого края располагались древнейшие центры сербской государственности, а албанцы населили его лишь позднее; Косово было объявлено независимым от Сербии, несмотря на активные протесты последней (в связи с аргументацией сербов можно было бы сослаться на массу научных работ, но мы предпочтем назвать прекрасный публицистический роман известного сербского писателя и политика, в котором ситуация обрисована с предельной ясностью: Драшкович В. Русский консул. М., 1992). Аналогичным образом, если бы Россия захотела бы ныне официально предъявить претензии, допустим, на Киев, это вряд ли бы было бы воспринято серьезно международными инстанциями, несмотря на то, что Киев — колыбель нашей государственности и «мать городов русских». 6 См. подробный разбор данного вопроса в этапной работе, богатой весьма тонкими наблюдениями: Chaniotis A. Justifying Territorial Claims in Classical and Hellenistic Greece: The Beginnings of International Law 11 The Law and the Courts in Ancient Greece. L., 2004. P. 185—213. 7 Достоверно неизвестно, входили ли тогда уже Мегары в Пелопоннесский союз под эгидой Спарты (по истории Мегар этих лет см.: Legon R. Р. Megara: The Political History of a Greek City-State to 336 В. C. Ithaca, 1981. P. 136 ff.; Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. 257 слл.). Это, во всяком случае, не исключено. Тогда тем более Основаниями же для того, чтобы владение некой территорией в прошлом воспринималось как законное, считались следующие: завоевание, получение по наследству, покупка, дарение8. Бросается в глаза, кстати, опять-таки почти полное (за вычетом, естественно, завоевания) совпадение с требованиями норм частного права относительно признания законности собственности. Вернемся к Солону. Судя по свидетельству Плутарха, он провел специальное исследование саламинских некрополей, — иными словами, выступил в роли едва ли не первого в мировой истории археолога9 (понятно, преследуя не абстрактно-научные, а политические цели). Далее, невозможно не заметить его апелляцию к «Списку кораблей» из гомеровой «Илиады». Правда, если мерить нашими современными мерками, то в данном случае речь следует вести не об исторической, а о мифологической аргументации. Но это мы знаем (или считаем?), что тот же Солон — исторический персонаж, а Аякс — герой мифа|0; Солон же (как и его современники), понятно, видел в Аяксе такое же реальное лицо, как и он сам. В солоновские времена (да и много позже) легендарно-мифологическая традиция «воспринималась и трактовалась как историческая» ", греки воспринимали свои мифы не как вымысел, а как собственную «древнюю историю». О столь очевидных вещах, возможно, не стоило даже и говорить специально, но на всякий случай, во избежание возможных недоразумений, мы это делаем. знаменательно, что спартанцы презрели политическую близость во имя «исторического права». * Chaniotis A. Op. cit. Р. 194 fF. 9 Суриков И. Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 108; Он же. Античная Греция... С. 120. 10 Насколько всё на самом деле сложнее, видно хотя бы из сопоставления следующих двух обстоятельств. С одной стороны, историческая фигура Солона сейчас находится под очень серьезной критической атакой и в результате как бы «тает на глазах» (ср.: BlokJ. Н., Lardinois А. Р. М. Н. Introduction // Solon of Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden; Boston, 2006. P. 10). Если так и дальше пойдет, то не исключено, что афинский мудрец рано или поздно будет объявлен «мифом». С другой стороны, у многих героев греческих мифов, запечатленных в гомеровском эпосе (в том числе, вполне возможно, и у Аякса), были реальные исторические прототипы (в освещение данного вопроса важный вклад внесли книги: Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Причерноморья. М., 1996; Молчанов А. А. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э.: Проблемы источниковедения миноистики и микенологии. М., 2000). 11 Видалъ-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. Starr Ch. G. The Origins of Greek Civilization 1100—650 В. C. L., 1962. P. 68. Итак, Солон в дипломатическом споре обратился к «Списку кораблей» — тексту, являвшемуся в античности весьма авторитетным в историческом смысле, — и даже вроде бы внес в него в политических интересах интерполяцию касательно Аякса (самого знаменитого из легендарных правителей Саламина), сделав этого героя каким-то образом связанным с Афинами. В принципе, исключать факт подобной вставки нельзя. Хорошо известно, что эпическая традиция получила в Афинах VII—VI вв. до н. э. особенное развитие. Афины сыграли значительную роль в складывании гомеровского эпоса; некоторые специалисты считают даже, что эта роль была определяющей12. Как раз при Солоне и затем при Писистрате осуществлялась письменная фиксация канонического текста «Илиады» и «Одиссеи»|3, причем, естественно, с целями отнюдь не чисто антикварными (для столь ранней эпохи это еще никак невозможно предположить), а прежде всего насущно-политическими. Ничего удивительного бы не было, если бы и вправду Солон (а он ведь и сам был поэтом, следовательно, прекрасно владел техникой стихосложения) прибег к подобной интерполяции. * * * Ограниченный объем главы, конечно, не позволяет нам чрезмерно увлекаться приведением конкретных примеров использования античными эллинами исторической аргументации в политической жизни, политической полемике (хотя таких примеров можно было бы отыскать с избытком). Да и задача работы иная — оттенить специфические черты преломления рассматриваемой проблематики в древнегреческих полисных условиях. Разумеется, имеются в виду те черты, которые представляются специфическими автору этих строк, а в какой степени они действительно являются таковыми — это уж решать читателям. 1. Напомним: сама историческая наука находилась в рассматриваемый период еще в стадии становления (так, во времена Солона 12 См., например: CookE. F. The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca, 1995; SaugeA. «L’lliade», poeme athenien de l’epoque de Solon. Bern, 2000 (автор последней работы, пожалуй, впадает даже в крайность: уже из ее названия видно, что «Илиада» здесь признается афинской поэмой эпохи Солона). Отметим, что в западной классической филологии последнего времени и в целом всё отчетливее проявляется тенденция считать, что гомеровский и гесиодовский эпос создавался в действительности несколько позже, чем предполагают традиционные представления. См., например: Irwin Е. Solon and Early Greek Poetry: The Politics of Exhortation. Cambridge, 2005. P. 12 f. 13 Лосев А. Ф. Гомер. M., 1996. C. 84—90. никаких историков вообще не было), «выкристаллизовывалась» из мифа и оставалась пока связанной с ним неразрывными узами. Как отмечалось чуть выше, четкого водораздела между историческими и мифологическими категориями в принципе не наблюдалось, мифология воспринималась как древнейшая часть истории|4. Аргументация «от истории» подчас совпадала с аргументацией «от мифа», что мы, кстати, уже имели возможность видеть из вышеприведенного примера с Сол оном. Для всей этой проблематики по-прежнему сохраняют большое значение, продолжают быть принципиально важными классические работы М. Нильссона|5. Подчеркнем существенный момент. Крайне наивным было бы полагать, что историописание в Греции возникло из какого-то бескорыстного интереса к прошлому. Антикварные штудии, порожденные таким интересом, правда, тоже возникли на эллинской почве, но позже, и к тому же они никогда не вливались в единое русло с историографией как таковой или, по крайней мере, с ее основным направлением16. Историописание, повторим и подчеркнем, возникает из интересов насущнополитических, из попыток объяснить и оправдать те или иные факты настоящего и даже будущего. Сказанное последним — относительно будущего — может, на первый взгляд, показаться преувеличением или вызвать некоторое недоумение. Однако достаточно четко интенция эта выражена, например, у великого Фукидида — в ряде отношений «образцового» античного 14 Хотя и обладавшая особыми темпоральными качествами (ср. в данной связи: Суриков И. Е. Солон и представления о времени в архаической Греции // Формы и способы презентации времени в истории. М., 2009. С. 13 слл.; Он же. Парадоксы «отца истории»: Геродот — исследователь архаической и классической Греции // Вестник РГГУ. 2010. № 10 (53) / 10. С. 67 слл.), так что, отождествляя мифологические представления с раннеисторическими, мы сознательно идем на некоторое схематизирующее упрощение. Но в данном контексте нам важны именно черты сходства между ними, которые к тому же в любом случае превалировали. 15 Прежде всего: Nilsson М. Р. Cults, Myths, Oracles, and Politics in Ancient Greece. Lund, 1951. Применение этим исследователем своих общих теоретических принципов к некоторым конкретным ситуациям см., например, в работе: Idem. Political Propaganda in Sixth Century Athens // Studies Presented to D. M. Robinson. Vol. 2. St. Louis, 1953. P. 743—748. Из исследований более позднего времени этапной является статья: Connor W. R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece // Journal of Hellenic Studies. 1987. Vol. 107. P. 40—50. 16 В изучение этого круга вопросов наибольший вклад внес Арнальдо Мо- мильяно. См.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff.; Idem. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 54 ff. историка. Напомним его приобретшую широкую известность сентенцию: «Мой труд создан как достояние навеки (ktema es aiei), а не для минутного успеха у слушателей» (Thuc. I. 22. 4). Почему, собственно, историческое произведение — «достояние навеки»? Сам же Фукидид во фразе, которая предшествует только что процитированной, дает необходимое разъяснение: его трактат пригодится тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-либо повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» (Thuc. loc.cit. Курсив наш. — И. С.). В этом-то и дело: прошлое так или иначе повторяется в будущем. Задолго до стоиков, придавших этой идее «вечного возвращения» категорически обязательную форму, о том же говорил (пусть не столь категорично, скорее в сослагательном наклонении) Фукидид. Перед нами циклизм, без которого античность, насколько можно судить, вообще не жила|7, что бы ни говорили в опровержение данного тезиса. А разве не из него же исходит знаменитое цицероновское Histo- ria magistra vitae? Обычно это изречение приводят изолированно, но, возможно, небесполезно будет дать соответствующий пассаж целиком: «А сама история — свидетельница времен, свет истины, жизнь памяти, учительница жизни, вестница старины...» (Cic. De or. II. 9. 36). История именно потому «учительница жизни», что она «свидетельница времен» и «жизнь памяти»,8. Прошлое опять же определяет собой будущее. Добавим здесь, что стоицизм с его законченным цик- лизмом, бесспорно, повлиял на Цицерона, который, хоть и не считал себя адептом этого учения, но всё же относился к нему в целом положительно (в отличие, например, от эпикуреизма). Но оставим Цицерона, поскольку говорим все-таки о греках, да заодно перестанем распространяться и о будущем: более важна для нас, разумеется, связь истории с настоящим. 2. Возвращаясь к эллинскому миру, добавим еще: ситуация с использованием исторической аргументации в исторической полемике 17 Ср.: Суриков И. Е. Время и человеческая жизнь в древнегреческом менталитете и древнегреческой историографии: линия и цикл // Время в координатах истории. М., 2008. С. 64—66 (в указанной работе мы, безусловно, подчеркиваем несводимость древнегреческих темпоральных ощущений исключительно к циклизму). 18 Цицерон даже на фоне других античных ораторов выделялся предельной тщательностью в подборе слов. Он никак не написал бы «vita memoriae, magistra vitae», (т. e. не употребил бы дважды vita на протяжении четырех слов) если бы не хотел сделать этим специальной акцентировки; в противном случае получается грубая тавтология, вряд ли допустимая даже для новичка в искусстве красноречия. значительно осложнялась еще и тем, что Греция была не единым государством, а конгломератом сотен независимых полисов. И если не в каждом, то в очень многих из них существовала, само собой, своя историческая традиция, писали свои историки19. Рискуем надоесть постоянной оговоркой, что причина тому — опять же не абстрактный интерес к изучению древностей, а нужды политической полемики; но что ж поделать, если так оно и было? Из- за постоянных межполисных споров, в которых, как отмечалось, регулярно обращались к категории «исторического права», возникало большое количество конкурирующих исторических традиций — каждая, понятно, с целью обосновать какие-либо претензии. И представители любой из этих локальных школ историописания имели, бесспорно, свои аргументы. В связи с афино-мегарским конфликтом из-за Саламина упоминался, в частности, Герей — один из крупных историков, которых породили Мегары20. Мы видели, что он полемизировал с Солоном по вопросу о том, как древние мегаряне и афиняне хоронили своих умерших. Причем Плутарх обрисовывает дело таким образом, что неискушенному читателю может показаться: речь идет об очном споре. В действительности же Герей жил целыми столетиями позже Солона, в III в. до н. э. Казалось бы, к тому времени вопрос о Саламине был уже совершенно неактуален: остров давным-давно принадлежал Афинам, стал неотъемлемой частью их государства, и отнять у них эту спорную территорию не было никакой возможности. Однако же, как видим, у мегарян оставалось желание «сохранить лицо», взять реванш если не на полях сражений, то хотя бы на историографическом поприще. 3. Нельзя не упомянуть и об определенном «пассеизме» общеисторического ощущения, который, похоже, был характерен для полисного менталитета как такового21. Эта глубоко консервативная идеология подразумевала ориентацию на обычаи старины, на «добрые нравы предков» (ср. лат. mos maiorum), стремление придать даже любым реформам и новшествам вид простого возобновления древних, 19 Мы говорили об этом подробнее в докладе «Превознести афинян перед афинянами: Локальные традиции историописания в классической Греции» на проведенном Центром истории исторического знания в апреле 2010 г. Круглом столе «Локальные исторические культуры и традиции историописания». 20 В Мегарах существовала достаточно сильная историографическая школа. О ней, в том числе о Герее, см.: Пальцева Л. А. Указ. соч. С. 4—5. 21 Суриков И. Е. Античная Греция... С. 55. некогда (якобы) существовавших порядков22. Что было в прошлом, то обязательно хорошо и правильно, нужно сохранять эти традиции старины, а в случае их утраты — прилагать все усилия к тому, чтобы к ним возвратиться. С подобным мировоззрением была тесно связана популярная концепция «отеческого государственного устройства» (patrios politeia)23, выражавшая однозначно положительное восприятие всего «отеческого», восходящего к предкам. Особенно большой интерес к себе этот лозунг начинал вызывать в периоды разного рода смут и неурядиц. Именно так случилось, в частности, в Афинах последней трети V в. до н. э. Известно, что это годы Пелопоннесской войны со Спартой, однако с определенного момента вооруженный конфликт с внешним врагом повлек за собой и жестокий внутренний кризис24. Афинская демократия в ряде отношений начала вырождаться в охлократию25, утрачивать прежнюю эффективность, признававшуюся даже ее врагами; на полях сражений государство всё чаще терпело серьезные неудачи. Это не могло не повести к дебатам по вопросу о том, какие реформы необходимо провести для улучшения положения. Приведем теперь еще одну цитату, связанную как раз с одним из эпизодов дебатов, о которых идет речь: «Клитофонт... внес еще дополнительно письменное предложение о том, чтобы избранные лица... рассмотрели отеческие законы, которые издал Клисфен, когда устанавливал демократию, и чтобы, заслушав также и их, приняли наилучшее решение — потому, говорил он, что государственный строй Клисфена был не демократический, а близкий к солоновскому» (Arist. Ath. pol. 29. 3). 22 С. Я. Лурье называет это «консервативной юридической фикцией» {Лурье С. Я. Антифонт: творец древнейшей анархической системы. М., 1925. С. 18). 23 Об этом лозунге см.: Ruschenbusch Е. ПАТР102 ПОЛ1ТЕ1А. Theseus, Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4. Jahrhunderts v. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398—424; FuksA. The Ancestral Constitution: Four Studies in Athenian Party Politics at the End of the Fifth Century В. C. Westport, 1971; Finley M. I. The Ancestral Constitution. Cambridge, 197; Исаева В. И. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М., 1994. С. 82 слл. 24 См. о его различных аспектах: Murray G. Reactions to the Peloponnesian War in Greek Thought and Practice // JHS. 1944. Vol. 64. P. 1—9; North H.F.A Period of Opposition to Sophrosyne in Greek Thought // TAPhA. 1947. Vol. 78. P. 1—17; Levy E. Athenes devant la defaite de 404: Histoire d’une crise ideologique. P., 1976; Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten Jahre des Peloponnesischen Kriegs. Lpz., 1998. 25 Суриков И. E. Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб., 2008. С. 204 слл. Как можно прокомментировать данный пассаж? Теперь мы — в области внутриполитической полемики. Идет дискуссия о реформе государственного устройства, а сама эта реформа, как легко заметить, видится единственно как возвращение к какому-то моменту в прошлом — к такому, когда еще не началась пресловутая «порча». Налицо значительная мифологизированность политического сознания, с присущим миру мифа базовым представлением, согласно которому было когда-то парадигматичное «время оно»26. И вопрос стоит только так: где же конкретно он, тот самый момент в прошлом, к которому оптимально было бы возвратиться? Кипят оживленные споры, и в них постоянно задействуется историческая аргументация. Возвращаться ли к порядкам Клисфена, который уже тогда имел реноме «отца афинской демократии», но при этом, как считалось, установил умеренный, а не радикальный тип народовластия? Но перед принятием столь ответственного решения вначале предстояло еще разобраться с тем, что в действительности представляли собой эти самые клисфеновские порядки? Были ли они на самом деле уже демократическими или еще нет? От деятельности Клисфена (507 г. до н. э.) до описываемой дискуссии (411 г. до н. э.) прошел почти век, и не приходится удивляться тому, что о столь давних событиях общественное мнение имело лишь самое смутное представление. А провести профессиональное изыскание на предмет выявление истины тоже было крайне непросто27. Некоторые участники дебатов шли и дальше: а может быть, возвращаться стоит к порядкам Солона, то есть сделать еще шаг назад? Или отступить еще глубже в прошлое — к досолоновской политии, заведомо имевшей чисто олигархический характер? Случалось, что верх одерживали именно представители этой последней точки зрения. Во всяком случае, в Афинах конца V в. до н. э. дважды устанавливалась (мирным путем, без кровопролития) весьма жесткая олигархия (перевороты 411 и 404 г. до н. э.)28, хотя оба раза — ненадолго. 26 Эту категорию особенно детально разбирает в своих работах такой выдающийся религиовед, как Мирна Элиаде. См., например: Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994; Он же. Аспекты мифа. М., 1996. 27 Это связано с тем, что афиняне по большей части весьма небрежно относились к письменной фиксации и сохранению своих законодательных актов. Данный факт признается даже учеными, в целом занимающими по вопросу более или менее оптимистичную позицию, например: Sickinger J. The Laws of Athens: Publication, Preservation, Consultation 11 The Law and the Courts in Ancient Greece. L., 2004. P. 93—109. 28 Krentz P. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982; Lehmann G. A. Oligarchische Herrschaft im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen * * * Если говорить о классических Афинах (а материалом именно из этого полиса поневоле приходится особенно часто пользоваться, поскольку он наиболее обилен и характерен), бросается в глаза наличие нескольких самых популярных исторических фигур, постоянно использовавшихся в политическом дискурсе, — фигур, в полном смысле слова парадигматичных. Среди них — персонажи, принадлежавшие по отношению к V—IV вв. до н. э. как к далекому, полулегендарному прошлому, так и к временам куда более близким. На первое место среди подобного рода «образцовых афинян» следует поставить, вне сомнения, Тесея — этого «патрона» афинского полиса29. Наверное, уже излишним будет снова и снова напоминать, что Тесея все греки рассматриваемой эпохи, вплоть до наиболее серьезных историков, однозначно признавали реально существовавшим лицом, сомнений в этом ни у кого не возникало. В годы наиболее развитого народовластия Тесей в глазах общественного мнения вырос в грандиозный (в чем-то парадоксальный) образ царя, который одновременно являлся основателем демократического устройства в своем государстве. В таком качестве он предстает не только (пожалуй, даже не столько) в исторических трактатах, Demokratie im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. Opladen, 1997; Heftner H. Der oligarchische Umsturz des Jahres 411 v. Chr. und die Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische Untersuchungen. Frankfurt am Main, 2001. 29 Образу Тесея в политическом дискурсе афинской демократии посвящена обширная литература. Упомянем несколько важных работ: Dugas Ch. L’evolution de la legende de Thesee // REG. 1943. Vol. 56. R 1—24; Sourvinou- Inwood Chr. Theseus Lifting the Rock and a Cup near the Pithos Painter // JHS. 1971. Vol. 91. P. 9 4—109; Podlecki A. J. Cimon, Skyros and ‘Theseus’ Bones’ // JHS. 1971. Vol. 91. P. 141—143; Davie J. N. Theseus the King in Fifth-Century Athens // G&R. 1982. Vol. 29. № 1. P. 25—34; Hurwit J. M. The Art and Culture of Early Greece, 1100—480 В. C. Ithaca, 1985. P. 311 ff.; Shapiro H. A. Theseus in Kimonian Athens: The Iconography of Empire // Mediterranean Historical Review. 1992. Vol. 7. № 1. P. 29—49; Walker H. J. The Early Development of the Theseus Myth // RhM. 1995. Bd. 138. Ht. 1. S. 1—33; Connor W. R. Theseus and his City // Religion and Power in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P. 115—120; Gouschin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century В. C., or Two Stories of Theseus // G&R. 1999. Vol. 46. № 2. P. 168—187; Тферюд M. ©цаей? KCU Ilava0f|vaia // The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy. Oxf., 1994. P. 131—142; Fell M. Kimon und die Gebeine des Theseus // Klio. 2004. Bd. 86. Ht. 1. S. 15—54. А наиболее подробно формирование и эволюция образа Тесея в Афинах описаны в монографиях: Calame С. Thesee et l’imaginaire athenien: Legende et culte en Grece antique. Lausanne, 1990; Walker H. J. Theseus and Athens. N. Y.; Oxf., 1995; Mills S. Theseus, Tragedy and the Athenian Empire. Oxf., 1997. но и в трагедиях Софокла, Еврипида30. Посему вполне закономерно, что адепты демократии постоянно апеллировали к этому образу, стремясь тем самым доказать, что защищаемая ими политическая система имеет в Афинах чрезвычайно древние корни, а не является каким-то сомнительным новшеством (вспомним сказанное выше о «пассеизме» тогдашнего мироощущения). Далее, Тесей же считался и объединителем Аттики в единый полис, «отцом» афинского синойкизма. Разумеется, это — типичный исторический миф, причем порождение уже «вторичной мифологии». Сейчас ученые, как правило, убеждены, что синойкизм, о котором идет речь, не имеет никакого отношения к Тесею (даже если у того имелся реальный прототип) и в действительности происходил в первой половине I тыс. до н. э., на протяжении нескольких столетий. Не вдаваясь сейчас в очень непростой вопрос о синойкизме Афин (он в действительности гораздо сложнее, чем еще не столь давно казалось даже специалистом), поскольку он сильно выходит за рамки проблематики данной главы, подчеркнем: в данном случае не важно, как было на самом деле, а имеет значение лишь то, как воспринимали событие сами афинские граждане. А в этом контексте принципиально то, что признаваемая всеми связь синойкизма с древним Тесеем опять же становилась мощным аргументом в пользу сохранения единства и целостности афинского государства. И эта ментальная «скрепа» оказалась в высшей степени прочной! Если вдуматься, поразителен тот факт, что в афинском полисе (несмотря на то, что он был одним из самых крупных по территории во всей Греции) вообще не наблюдалось сепаратистских устремлений отдельных регионов31. Этот факт выглядит особенно контрастно на общем фоне эллинского мира, где партикуляристские традиции, как правило, сильно преобладали. Так, соседнюю с Аттикой Беотию не удалось превратить в единый полис, хотя Фивы, крупнейший центр этой области, на протяжении ряда столетий предпринимали все возможные усилия в этом направлении. Порой им и удавалось достичь объединения, но таковое всегда оказывалось непрочным. Мелкие беотийские городки до последнего держались за собственную независи- 30 Но, что интересно, не Эсхила. О причинах см.: Суриков И. Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 15—24. 31 Строго говоря, можно назвать один пример, когда в конце V в. до н. э. из состава афинского полиса на несколько лет вышел Элевсин. Но данный случай совершенно особый, он связан с переходом в этот городок свергнутых в 403 г. до н. э. афинских олигархов, а не с сепаратизмом местных жителей. мость. А вот мелкие аттические городки и не помышляли ни о чем подобном, оставаясь всегда верными Афинам. Даже от такого сильного полиса, как Спарта, отделилась в IV в. до н. э. Мессения — и прежде всего потому, что ее жители помнили: они несколько веков назад были завоеваны спартанцами32. В Афинах же, повторим, ситуация была принципиально иной: там централизация считалась сакрализованным деянием парадигматичного «первооснователя» и потому воспринималась как нечто само собой разумеющееся. В связи с Тесеем можно обратить внимание и на несколько менее значимых нюансов. Традиция утверждала, что этот герой присоединил к Афинам Мегары (Plut. Thes. 25). В историческую эпоху Мегары были самостоятельным государством, но вышеуказанное предание довольно долго воспринималось в Афинах как почва для территориальных притязаний к соседнему городу. Воевали афиняне с мегарянами весьма часто, с переменным успехом, то отбирали у них те или иные территории, то вынуждены были отдавать их обратно, то преуспевали в стремлении поставить Мегары под свой контроль, то (чаще) терпели в этом неудачу. Но попыток тем не менее не прекращали: ведь это было завещано им «самим Тесеем»! Тесей, а также его сыновья Акамант и Демофонт33, согласно мифам, прославились тем, что с готовностью вступались за обижаемых и гонимых, предоставляли им приют и помощь. Этот сюжет весьма популярен в аттической трагедии V в. до н. э.34 (названному жанру, кстати, было присуще, как мы писали в другом месте35, достаточно обостренное, хотя и своеобразное, чувство историзма). И опять же Афины гордились данным обстоятельством, в своей политической пропаганде классической эпохи подчеркивали, что, следуя завету своих древних правителей, всегда рады постоять за обиженных. По сути дела, тем вкладывался еще один «кирпичик» в крайне выигрышный, благоприятный имидж «города Паллады», который, разумеется, афи- 32 Хотя во всей этой истории с завоеванием Мессении тоже очень много легендарных напластований, порожденных мифологизированной памятью поколений. См. об этом в новейшем исследовании: Luraghi N. The Ancient Messenians: Constructions of Ethnicity and Memory. Cambridge, 2008. 33 Они выступали в роли его, так сказать, «мифологических заместителей» для тех эпизодов, в которых сам Тесей по хронологическим соображениям появиться не мог (ср.: Суриков И. Е. Трагедия Эсхила... С. 21. 34 «Просительницы» и «Гераклиды» Еврипида, «Эдип в Колоне» Софокла. 35 Суриков И. Е. Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 89—104. нянам был крайне выгоден, тем более что их противники распространяли в то время об Афинах совсем иную славу — недобрую славу «города-тирана»36. Еще одним парадигматичным персонажем, который в рассматриваемое время воспринимался как исторический, а нами тоже будет скорее отнесен к миру мифа, являлся царь Кодр. О его подвиге и поныне многим известно. Отметим, впрочем, деталь, на которую реже обращают внимание: Кодр был важен для афинян не только как пример беззаветного героизма, без колебаний отдавший свою жизнь ради спасения родины, но еще и тем, что он был ионийцем, причем не аттическим автохтоном, а иммигрантом из мессенского Пилоса. Здесь, во-первых, подчеркивалось опять же благородное гостеприимство афинян (они не просто дали прибежище знатной пилосской семье, вынужденной бежать с родины, но и сделали ее своей царской династией!); во-вторых, намекалось на особую роль Афин в ионийском мире. Ведь, согласно легендарной традиции, именно потомки Кодра стали основателями славных эллинских городов Ионии37; стало быть, оправданной оказывалась установленная в V в. до н. э. гегемония Афин над этими городами. Как тут не вспомнить, что еще Солон (fr. 4 Diehl) называл свой город «древнейшей землей Ионии». Как раз самое время теперь перейти к Солону, уже неоднократно и в разных контекстах упоминавшемуся выше. Ведь и он в полной мере принадлежал к числу тех самых парадигматичных фигур прошлого, постоянно появлявшихся в политическом дискурсе. Представал он всегда как образец и идеал не только законодателя, но и гражданина в целом (см. весьма характерные пассажи: Demosth. XIX. 251—256; XX. 102—104; XX. 30—32: XXIV. 113—115). В отличие от тех персонажей, которые рассматривались ранее, Солон — лицо уже вполне историческое, но его деятельность в последующей античной литературе активно подвергалась последовательной мифологизации38; вполне естественный процесс, когда история используется в политической полемике. Отметим вот какой занятный факт: Клисфен — реформатор, по масштабу и последствиям 36 Суриков И. Е. Солнце Эллады... С. 177 слл. 37 Roebuck С. Ionian Trade and Colonization. N. Y., 1959. P. 26 ff. зк Из работ, в которых освещается этот процесс, см.: Oliva Р. Solon im Wandel der Jahrhunderte // Eirene. 1973. Vol. 11. P. 31—65; Mosse C. Comment s’elabore un mythe politique: Solon, «pere fondateur» de la democratic athenienne // Annales: economies, societes, civilisations. 1979. Vol. 34. № 3. P. 425—437; DavidE. Solon, Neutrality and Partisan Literature of Late Fifth-Century Athens // Museum Helveticum. 1984. Vol. 41. Fasc. 3. P. 129—138; Hansen M. H. Solonian Democracy in Fourth-Century Athens // Classica et mediaevalia. 1989. Vol. 40. P. 71—99. своей деятельности вполне сопоставимый с Солоном39, но проводивший свои преобразования почти на век позже, — в число подобных же парадигматичных фигур ни в малейшей степени не вошел, оказался почти забыт40. Потому что он принадлежал к «одиозному» роду Алкмеонидов? Или по какой-либо иной причине? Возможно, в ходе дальнейшего анализа кое-что прояснится. А мы тем временем продолжаем. Одно из ключевых мест в афинской «демократической мифологии» устойчиво занимали фигуры «тираноубийц» Гармодия и Аристогитона41. Они тоже — из числа парадигматичных персонажей, о которых идет речь. Как известно, два названных афинянина в 514 г. до н. э. из личной мести убили Гиппарха, брата тирана Гиппия, после чего были сами схвачены и умерщвлены. Они не свергли тиранию в своем полисе и не установили демократию — а между тем впоследствии в народных представлениях однозначно выступали именно в такой роли (хотя в действительности и свержение тирании, и установление демократии — инициатива того же Алкмеонида Клисфена). По какому принципу политический дискурс выбирал своих «исторических героев»? Снова и снова встает этот вопрос. Нельзя не заметить, что уже в классическую эпоху серьезные ученые, как могли, боролись с устоявшимся, но противоречащим действительности мифом о «тираноубийцах». Во второй половине V в. до н. э. его опровергал Геродот (V. 55 sqq.), на рубеже V—IV вв. до н. э. — Фукидид (VI. 53 sqq.), во второй половине IV в. до н. э. — Аристотель (Ath. pol. 18 sq.). Но всё напрасно! Уже сам тот факт, что данную традицию приходилось снова и снова оспаривать, надежно свидетельствует о ее живучести. Потомки Гармодия и Аристогитона после установления демократии получили «на вечные времена» ряд почетнейших льгот и привилегий (хотя лично эти люди абсолютно 39 Stahl М., Walter U. Athens // A Companion to Archaic Greece. Oxf., 2009. P. 160. 40 Интересно, что и в современной историографии он разделяет ту же незавидную судьбу. Ему, кажется, посвящено лишь одно монографическое исследование, да и то довольно давнее (Leveque Р, Vidal-Naquet Р. Clisthene l’Athenien. Р., 1964), в то время как число монографий о Солоне, наверное, приближается уже к трем десяткам (именно поэтому не будем утомлять читателей их перечислением). 41 Складыванию традиции о них тоже посвящена достаточно обильная литература (см., например: Podlecki A. J. The Political Significance of the Athenian «Tyrannicide»-Cult // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 129—141). Но наиболее подробно, со ссылками на предшествующие исследования, см.: Lavelle В. М. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisi- stratids, c. 560—510 В. C. Stuttgart, 1993. ничем не блистали), а потомки Клисфена — Алкмеониды — никакими подобного рода почетными правами не пользовались42 (хотя среди них как раз имелся ряд выдающихся деятелей). Наконец, была в афинской истории начала классической эпохи даже целая большая группа людей, которая в полном составе получила статус «парадигматичных героев», эталонных граждан. Это — знаменитые «марафономахи», бойцы, одержавшие в 490 г. до н. э. победу над персами при Марафоне43. Тех из них, которые погибли в сражении, благодарные сограждане похоронили прямо на поле боя, воздвигнув над братской могилой грандиозный курган, существующий и по сей день44. Но погибли-то только 192 человека из 8—9 тысяч, а остальные жили после этого, как говорится, долго и счастливо, окруженные постоянным почтением со стороны прочих афинян. Последних представителей этой славной когорты застал еще Аристофан более полувека спустя, и в его произведениях MapaOwvoiidxai — едва ли не высшая возможная похвала. Интересно, что почитались именно все «марафономахи» в совокупности (в какой-то степени воспринимавшиеся, можно сказать, как некая генерация), а отнюдь не их командующий Мильтиад, внесший главный вклад в победу. Судьба последнего, напротив, была грустной: уже через год после Марафона он попал под суд, был приговорен к огромному денежному штрафу, и только скорая смерть спасла его от бесчестья45. Легко заметить, как изменился менталитет афинян очень скоро после установления классической демократии в ходе клисфеновских 42 Строго говоря, у Клисфена, насколько известно, не было сыновей, а только дочери (см. разбор вопросов личной жизни этого реформатора в статье: Сютеу R. D. Kleisthenes’ Fate // Historia. 1979. Bd. 28. Ht. 2. S. 129—147; вышеупомянутая монография П. Левека и П. Видаль-Накэ отнюдь не посвящена Клисфену как человеку); соответственно, прямого потомства по мужской линии у него и в следующих поколениях быть не могло (по женской — имелось, например, знаменитый Алкивиад). Однако не сомневаемся, что, даже если бы таковое и было, никаких привилегий ему всё равно не предоставили бы. 43 Их славу, что интересно, не затмила впоследствии более крупномасштабная и важная по последствиям победа при Саламине 480 г. до н. э. О причинах этого можно было бы долго говорить, а здесь отметим только то, что «марафономахи» запечатлелись в памяти как идеальные гоплиты, Саламинская же битва состоялась на море и в силу ряда особенностей древнегреческого менталитета не могла стать столь же прославленной. 44 Whitley J. The Monuments that Stood before Marathon: Tomb Cult and Hero Cult in Archaic Attica // American Journal of Archaeology. 1994. Vol. 98. № 2. P. 213—230. 45 О перипетиях биографии Мильтиада см.: Суриков И. Е. Античная Греция... С. 270 слл. реформ46. Афинскому демосу удалось как-то практически моментально переключиться от почитания аристократических вождей к почитанию своего полиса как такового (воспринимаемого в качестве некоего «супер-аристократа»47), то есть, в сущности, к самопочитанию. Легко заметить, что, например, в трагедии Эсхила «Персы» отразилась следующая характерная черта. Драма посвящена конкретному историческому событию (Сала- минской битве), в котором приняли участие персы и греки. Но вот отражены в произведении эти две действующие стороны отнюдь не в равной степени. Главные герои принадлежат к персидскому лагерю: это царь Ксеркс, его мать Атосса и покойный отец Дарий (появляющийся в качестве призрака). В монологах действующих лиц появляются десятки имен других персов — вельмож и военачальников. Создается впечатление, что Эсхилу интересно нанизывать одно на другое эти экзотически звучащие имена. А что же греки? В трагедии не упоминается ни один эллинский герой, прославившийся в Саламинской битве. Мы не находим в ней ни слова ни о Фемистокле, ни об Аристиде, ни об Еврибиаде, ни о Ксантиппе... Победившие греки выступают некой единой, едва ли не безличной массой. Нередко считается, что эсхиловские трагедии по своему подходу к изображению действительности во многом исходят еще из эпического, гомеровского наследия. Собственно, этой точки зрения придерживался уже сам Эсхил, утверждавший, что он лишь подбирает крохи со стола Гомера48. Однако гомеровские поэмы переполнены именами греческих героев! А здесь, в трагедии, мы встречаем какой-то совсем иной тип исторического сознания, иной по сравнению и с эпосом, и, кстати, с историографией Геродота и Фукидида, труды которых тоже изобилуют эллинскими именами49. Историческое сознание Эсхила, как оно проявилось в «Персах», — сознание не индивидуальное, а коллективное. Оно в наибольшей мере сродни духу раннеклассического полиса — тому духу, который породил и «строгий стиль» в искусстве, игнорирующий индивидуальные черты. Сразу припоминается эпизод, происшедший вскоре после Марафонской битвы, о котором рассказывает Плутарх (Cim. 8): «Мильтиад 46 О громадном значении этой эпохи именно в ментальном плане см.: Anderson G. The Athenian Experiment: Building an Imagined Political Community in Ancient Attica, 508—490 В. C. Ann Arbor, 2003. 47 Stahl M., Walter U. Op. cit. P. 159. 48 Тройский И. M. История античной литературы. 5-е изд. М., 1988. С. 116. 49 Хотя и не в такой степени, как эпос. Героями исторических произведений становятся уже не только индивиды, но и полисы. домогался было масличного венка, но декелеец Софан, встав со своего места в народном собрании, произнес хотя и не слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: “Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного”». Такое отношение выработалось, повторим, после победы при Марафоне, в период молодой клисфеновской демократии в Афинах, когда, по словам Аристотеля (Ath. pol. 22. 3), «народ стал уже чувствовать уверенность в себе». Именно в это время наиболее активно в афинской политической жизни применялась процедура остракизма, с помощью которой гражданский коллектив удалял из полиса наиболее влиятельных, наиболее ярко-индивидуальных политиков50. В период ранней классики коллективистская тенденция общественного сознания существенно возобладала над индивидуалистической. Любое выдающееся деяние воспринималось как заслуга не личности, но общины. Вполне естественно, что драматическая поэзия, по самому своему существу являвшаяся (в отличие, скажем, от лирики архаической эпохи) воплощением полиса, причем полиса демократического, стала рупором именно такого типа исторического сознания. Не здесь ли коренится ответ на поставленный выше вопрос, почему Солон для афинского историко-политического дискурса вошел в число парадигматичных фигур, а Клисфен (современник Мильтиада) — уже не вошел? Что-то в общественном сознании теперь противилось акцентированной героизации отдельных людей, даже выдающихся; в V в. до н. э. предпочтительно «возводили на пьедестал» как образец для подражания не индивидов, а группы граждан (например, после «мара- фономахов» — вообще воинов, погибших на полях сражений, в честь которых стали ежегодно произноситься прославляющие надгробные речи51). Иногда даже говорят в связи с этим процессом о деградации самой концепции героя52. В IV в. до н. э., правда, процесс, насколько можно судить, пошел вспять. Но дальнейшее отслеживание этих перипетий уже выходит за пределы наших задач в рамках данной главы. Завершим же констатацией того факта (надеемся, в его пользу говорят соображения, приведенные нами по ходу изложения), что в греческом полисном мире история постоянно жила в политике — так же, как, со своей стороны, политика жила в истории. 50 Подробнее см.: Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006. 51 Об этом интереснейшем феномене см. прежде всего в фундаментальном исследовании: LorauxN. L’invention d’Athenes: Histoire de l’oraison funebre dans la cite classique. P., 1981. 52 Rose H. J. The Degradation of Heroes 11 Studies Presented to D. M. Robinson. Vol. 2. St. Louis, 1953. P. 1052—1057.
<< | >>
Источник: Суриков И. Е.. Очерки об историописании в классической Греции. 2011

Еще по теме ГЛАВА 5 ИСТОРИЧЕСКАЯ АРГУМЕНТАЦИЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛЕМИКА В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ (НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ):

  1. ГЛАВА 2 ИСТОРИЯ В ДРАМЕ — ДРАМА В ИСТОРИИ (НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ В КЛАССИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ)1
  2. ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ЛОГИКО-ЭПИСТЕМИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ТЕОРИИ АРГУМЕНТАЦИИ
  3. ГЛАВА 1 МНЕМОСИНА И АМНЕЗИЯ: ПАРАДОКСЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ1
  4. ГЛАВА IV Военно-политическая история Древней Греции
  5. Э. Д. Фролов. АНТИЧНЫЙ ПОЛИС. ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ И ИДЕОЛОГИИ АНТИЧНОГО ОБЩЕСТВА, 1995
  6. ЧАСТЬ I ОБЩИЕ ОСОБЕННОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ И ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИ
  7. 2. Аспекты международного сотрудничества Исторический аспект
  8. Глава XVII. Военно-политическое положение Греции. Кризис полисной системы взаимоотношени
  9. § 8. Образцы политической полемики
  10. Глава 10. ВЕЩНОЕ ПРАВО ПРОЖИВАНИЯ: ИСТОРИЧЕСКИЙ АСПЕКТ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ В РОССИИ
  11. Глава 10 Терроризм: геополитические, политические и психологические аспекты
  12. I Исторические формы обращения Дохристианская античность
  13. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ СРЕДА И НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
  14. XVIII. ПОЛИТИЧЕСКАЯ И НАУЧНАЯ ПОЛЕМИКА (1956—1957)
  15. 2.2.7. Идеи исторического прогресса в античную эпоху
  16. 4. 3. 4. Античная эпоха (VIII В. до и. э. — V В. и. э.). Мир в пределах центрального исторического пространства
  17. 3. Западный тип цивилизации: античная цивилизация Древней Греции и Древнего Рима
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -