Свидетельства шестидесятников

Вот некоторые их формулировки. «Сегодня становится все бо- лее ясным, — писал С. О. Шмидт, — что политика... Правительства компромисса в гораздо большей степени способствовала ... развитию [страны] в направлении к абсолютизму европейского типа, чем политика опричнины, облегчившая торжество абсолютизма пропитанного азиатским варварством» (выделено мною.
— АЯ.) [Шмидт 1968, 24]. Едва ли кто-нибудь усомнится, что это утверждение, в высшей степени в советских условиях рискованное, основано было на анализе массы архивных документов. И тем не менее, ни о каком выборе между «европейским типом» и «азиатским варварством» в кратком эскизе Ахиезера об этом периоде и речи нет. Заключение С. М. Каштанова звучало не менее радикально: «Рассматривая опричнину в социальном аспекте, мы убеждаемся, что [она] была, конечно, в большей степени антикрестьянской, чем антибоярской политикой» [Каштанов 1963, 108]. Нужно ли напоминать, что у Ахиезера выглядит эта политика как раз антибоярской? [Ахиезер 1991. Т. 1,91] Вот, наконец, заключение Н. Е. Носова: «Именно тогда решался вопрос, по какому пути пойдет Россия, по пути подновления феодализма “изданием” крепостничества или по пути буржуазно го развития... Россия была на распутье... И если в результате Ивановой опричнины и “великой крестьянской порухи” конца XVI века все-таки победило крепостничество и самодержавие... то это отнюдь не доказательство их прогрессивности» [Носов 1969, 9]. Я вынужден снова напомнить читателю, что ни о каком судьбоносном «распутье», ни о какой «великой крестьянской порухе», ни вообще о крестьянстве, ни тем более о роковой роли иосифлянской церкви в победе крепостничества и самодержавия в России не найдет он в эскизе Ахиезера об опричнине даже упоминания. Зато есть в нем другое: «Глубокая причина опричнины заключалась, видимо, в том, что до крайних пределов обострился конфликт между существующей консервативной организацией [власти] и потребностью царя сделать ее более управляемой на путях усиления авторитаризма» [Ахиезер 1991. Т. 1, 91]. Прежде всего непонятно, почему реформистское и уверенно выводившее страну к абсолютизму европейского, как только что слышали мы Шмидта, типа Правительство компромисса, описывается как «консервативная организация власти», тогда как возглавивший контрреформу царь руководился, оказывается, вовсе не идеей абсолютизма, пропитанного азиатским варварством, но «потребностью сделать [страну] более управляемой» Ведь это все равно как сказать, что попытка английского тезки Ивана Грозного Иоанна Безземельного отменить в 1215 году Великую Хартию вольностей была вызвана потребностью короля противостоять «консервативной организации» баронов. Или что сам Грозный уничтожил все ограничения власти, учрежденные Судебником 1550 года, — русским аналогом этой знаменитой Хартии, — лишь для того, чтобы выпрямить вертикаль управления страной. Тут уже, кажется, «умножение сущностей сверх необходимости» действительно дошло до крайних пределов. Я понимаю, что нельзя требовать от культуролога интимного знания исторических реалий. Но ведь труд Ахиезера озаглавлен все-таки «критика исторического опыта» России. Да и с точки зрения культурологии выглядит его рассуждение несколько, согласитесь, странно. Конечно, Ахиезер прав, русская культура была раскольной (я, впрочем, предпочитаю говорить скорее о ее двойственности) задолго до «распутья» середины XVI века.
Чего, однако, нельзя упускать из виду, это что именно в результате самодержавной революции Грозного в 1560 году патерналистские предпочтения одного из полюсов этой расколотой культуры были впервые институционализированы и в этом смысле оказались воплощением ее традиционности — на столетия вперед. В самом деле, все три столпа, на которые опиралась самодержавная культура вплоть до 1991 года, стали историческим фактом именно в царствование Грозного. Я имею в виду прежде всего массовое закрепощение соотечественников (рухнувшее лишь в феврале 1861 года). Во-вторых, впервые внедренное тогда в сознание масс представление о сакральности верховной власти (надломленное в 1905-м и в феврале 1917-го, но вновь воссиявшее в эпоху Сталина). И, в-третьих, наконец, империю (павшую лишь в декабре 1991-го). Можно сказать, что именно в середине XVI века старинная латентная двойственность русской культуры впервые трансформировалась в политическую реальность. Конечно, раскольность русской культуры,чреватая новыми катастрофами, после этого лишь увеличилась. Ибо либеральный ее полюс тоже ведь никуда не делся. Более того, не было в русской истории столетия, когда б не попытался он разрушить эту новую самодержавную «традиционность» (в 1606 году и снова в 1610-м, в 1730-м, в 1825-м, в 1905-м и снова в феврале 1917-го, и, наконец, в декабре 1991-го). Если этот анализ верен, то после 1991 года «традиционная» культура в России продолжает существовать, опираясь лишь на остатки массового представления о сакральности верховной власти, утвердившегося во времена Грозного. Вернемся, однако, к социокультурному словарю Ахиезера. Не только незамеченным остался в нем решающий факт институционализации патерналистской культурной традиции в середине XVI века. Описывается он там лишь как «господство раннего умеренного авторитарного общественного идеала» [Ахиезер 1991. Т. 3, 459]. Несмотря на то, что, по признанию самого Ахиезера, «царствование Ивана IV оставило после себя дотла разоренную страну» [Ахиезер 1991. Т. 1, 97]. Несмотря даже на то, что досталась Грозному царю Россия докрепостническая, досамодержавная и доимперская, а оставил он ее после себя страной крепостнической, самодержавной и имперской. Так адекватен ли по отношению к этой принципиально новой стране термин «умеренный авторитаризм»? К сожалению, это лишь самый яркий пример неадекватного «умножения сущностей». Более подробный анализ обнаружил бы, что по отношению к «первому глобальному периоду» неадекватно оно много чаще. Я, однако, обращусь к более насущной задаче. Почему, в самом деле, не попытаться показать, что объяснение катастрофы русской государственности в середине XVI века (чреватой, как мы уже говорили, и самим возникновением — столетия спустя — «второго глобального периода») возможно и без всякого «умножения сущностей»? Я попытаюсь сделать это — на материале еще неопубликованной первой книги своей трилогии «Россия и Европа. 1462— 1921» — для того чтобы защитить центральный тезис Ахиезера от искажающих его толкований. Другими словами, для того чтобы сделать его мистификацию если не невозможной, то, по крайней мере, затруднительной.
<< | >>
Источник: А.П. Давыдов. В ПОИСКАХ ТЕОРИИ РОССИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ Памяти А. С. Ахиезера. 2009

Еще по теме Свидетельства шестидесятников:

  1. 2.1. Опыт поколения: шестидесятники
  2. Н со акмеисты «шестидесятники» (Б. АХМАДУЛИН А, А. КУШНЕР, О.ЧУХОНЦЕВ)
  3. Лирический «взрыв» и поэзия « шестидесятников » (Е. ЕВТУШЕНКО, Р.РОЖДЕСТВЕНСКИЙ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ )
  4. В. Г. Табачковский ПАВЕЛ КОПНИН В ВОСПРИЯТИИ МЛАДШЕЙ ГЕНЕРАЦИИ УКРАИНСКИХ ФИЛОСОФОВ-ШЕСТИДЕСЯТНИКОВ
  5. 5. Выдача свидетельства о праве на наследство
  6. СВИДЕТЕЛЬСТВА
  7. 409. П. Свидетельство о смерти.
  8.   ШАХАДА - СВИДЕТЕЛЬСТВО
  9. КАКОЙ СРОК ХРАНЕНИЯ СВИДЕТЕЛЬСТВА НА НАСЛЕДОВАНИЕ?
  10. СОПОСТАВЛЕНИЕ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ СВИДЕТЕЛЬСТВ
  11. Западные свидетельства
  12. Свидетельства о «Дттессароне» Tamuana
  13. Свидетельство третье.