Мир с конца

* Шли навстречу. Но... не сшиблись. Не судьба? Не только... «Бобэоби пелись губы...» Из звуков-празвуков восстает Лицо. Вдруг — вне протяжения... Творится мир с начала — из «элементарных частиц». Но сделать мир — это значит сообщить, как его сделать, то есть узнать мир в лицо.
Но и... не сделать и не узнать, потому что начало, мно- гообещая, не преодолевается, хотя и тщится быть преодоленным. Остается при себе самом. Но что-то все-таки сделалось. Удивительно, что сделалось при авангарде — вопреки исходному его пафосу, пафосу русского авангарда (=футуризма) как нескончаемого начала. И не столь удивительно, что в дальнейшем тоже свершалось — изготавливалось! — в квазиавангардных формах по пути движения русского стиха. Но если в собственно авангарде (=футуризме) случалось («М1рсконца», Москва, 1912 год; «М1рсконца — пьеса В. Хлебникова. — Из его «Творений», изданных в Москве «Советским писателем» в 1987 году), то у ОБЭРИУта Александра Введенского все-таки делалось (пьеса «Елка у Ивановых» 1938 года) или у Георгия Шенгели (стихотворение «Мать» 1933 года). У них — делалось и делалось очень хорошо. И, наконец, «Casino «Россия» Андрея Вознесенского, дела- тел ьно творящего в нескончаемом пафосе кругометания в 1997 году, представившего ретроспективу Хлебникова — Крученых впечатляющей перспективой «собственного производства». Вот и все наши источники, прочтение которых — со- че(чи)тание) — составило содержание (=форму) текста, который перед Вами. * Но прежде — книга, которая все-таки сделалась (^случилась). Вопреки. Сама. Но и ее авторами — В. Хлебниковым и А. Крученых — в 1912 году (как уже сказано). А разрисовали ее Н. Гончарова и М. Ларионов, а также Н. Роговин и В. Татлин. «М1рсконца» — так она названа, эта литографированная книга, изданная Г. Кузьминым и С. Долинским. Литографированный текст исполнили Ларионов, Крученых и др. Сложить с начала, а прочитать с конца? Совпадет ли? Пройдет ли по тем же точкам? Вернется ли к празвукам, затеявшим Лицо? Но оказывается, что эта книга сброшюрована из многих миров. Сколько страниц, столько и миров. И в каждом при возвращении назад к началу — все невпопадно и все торчком, хотя и с утешительным почти. Вот ларионовский АХ ME — лицо Ахмета, начинающееся ошеломляющим АХ и завершающееся не кириллическим Т, а греческим (Тау), сработанным из линии носа и сросшихся бровей, потому что венчающее Т — даже и оно! — не совпало с начальным (если начинать с конца). Путешествующий назад — обратите внимание! — уже с самого начала (если с конца) остается с носом. Потому и АХ в конце путешествия превращается в ХА. Насмешливое ха. А ведь даже и обособленное ME ничего хорошего из области понимания не сулит: ни бе, так сказать, ни ме... И так — на каждой странице: сызнова и вновь... Было да сплыло. Не вернуться... «Взорваль» языка в каждой его литере и фонеме. A «MipcKOH- ца» — слитно и с ударением не в такт. (Как кирсановский поцелуй не в такт пани Юли Пшевской, приглашенной на краковяк.) Этот «М1рсконца» каждый раз соскакивает с кончика иглы энтомолога, вознамерившегося сей мир все-таки прищучить и пригвоздить, а он увертывается, вздыбливается, цокает: мирсконца, мирсконца... Посверкивает звонкими запятыми, внезапно прерывающими своею серебряной чернью золотописьмо речи впервые как мира впервые, перехватывающими дыхание и зримо свидетельствующими своей препинательностью, что мир этот есть. Наличествует..* с 1912 года. И так — уже 90 лет. Расчет и случай — «две вещи не совместные». Наличествует случай. Луч... Мирсконца как мир с луча. На кончике стальной иглы, светового луча. С-луч-айно. Лучизм Ларионова... Шарообразная люстра, падая, называется хлюстра. Идем — по меридиану — вновь к л, а возвращаемся... к хл. То же и с яйцом. Возвращаемся к я, а попадаем в ю, потому что продолговатость яйца предполагает юйцо. Вновь несхождение, зато многообразие того же самого. Многообразие Вселенной — мирового яйца. Все это — неологизмы Крученых, обладающего абсолютным зрением и абсолютным слухом, слышащего букву и видящего звук. При таких качествах книгу не сложить. Можно сложить лишь антикнигу как наиточнейшее свидетельство о книге в модусе листания, в ее изначальное™, в ее делании, первокнижности-Перво- словности. А это всегда — дело случая: «...И это хорошо!» Именно так Бог в ту первую свою рабочую неделю подводил итог каждому своему трудодню. * А сейчас — одноименная с книгою пьеса Хлебникова, написанная в том же 1912 году и впервые напечатанная в книге Хлебникова же «Ряв! Перчатки. 1908-1914 гг.» в Санкт-Петербурге, в издательстве «ЕУЫ», в 1914 году. В письме к А. Крученых Хлебников изложил идею пьесы так: «Есть учение о едином законе, охватывающем всю жизнь (т. наз. Канто-Лапласовский ум). Если вставить в это выражение отрицательные значения, то все потечет в обратном порядке: сначала люди умирают, потом живут и родятся, сначала появляются взрослые дети, потом женятся и влюбляются. Я не знаю, разделяете ли вы это мнение, но для будетлянина М1рсконца — это как бы подсказанная жизнью мысль для веселого и острого, т. к., во-первых, судьбы в их смешном часто виде никогда так не могут быть поняты, как если смотреть на них с конца; во-вторых, на них смотрели только с начала. Итак, измерьте насмешкой разность между вашим желанием и тем, что есть, смотря от второго праха, и будет, я думаю, хорошо» (частное собр. [цит. по: Хлебников 1987, 689]). Так сообразил поэт «машину времени», представив жизненный путь Поли (это он) и Оли как со-гласную жизнь с конца, предположив, что смерть — наиболее веское доказательство того, что жизнь была. Была жизнь — перед лицом «барышни смерти». Жизнь во всей ее «зернистости» — в мгновенных подробностях бытующего бытия — с точки зрения «второго праха». Потому что с точки зрения «первого праха» (до жизни) жизнь — лишь мечта и зыбкость. «Будетлянский» проект. В отличие от «М1рсконца» как книги «М1рсконца» как пьеса сопрягает постраничные миги литографированной футуристической книги в цепь времени. И тогда — еще раз — не «MipcKOH- ца», а «Жизньсконца». Но от «второго праха». Но все-таки до него. И вместе с тем — в пафосе всегда затевающегося настоящего: как настоящего будущего, настоящего прошедшего, настоящего настоящего. Ясно, что «первый прах» во внимание не принят. Не взят на учет и «второй прах». (Герой пьесы Поля взят под подозрение: не умер ли? Ан нет! — не умер, а был лишь спрятан от смерти-барышни женою Олей в шкаф. Шкаф и есть начало путешествия назад — в безмятежное детство.) Таким образом, обратно движущееся время запечатлевает жизнь этих двоих в пределах жизни — без двух небытий сразу: меж двумя прахами — до и после. Но можно вперед, а можно и назад. С проверкою, была ли жизнь и лучшим ли образом она была. И действительно: соответствует ли в точности жизнь туда жиз ни оттуда? Удвоение (повторение жизни) или две жизни? Много жизней?.. Одна из них подлинная, а другая — игра. Но, может быть, жизнь-игра как настоящее настоящего — радостней, и потому — действительней?.. Но... в путь по этой жизни двоих — почти к ее началу от почти ее конца. (Еще раз: это почти — потрясающей важности, потому что в нем гениальное пушкинское — «...и тленья убежит...».) «Поля. Лошади в черных простынях, глаза грустные, уши убогие. Телега медленно движется, вся белая, а я в ней точно овощ: лежи и молчи, вытянув ноги, да посматривай за знакомыми и считай число зевков у родных, а на подушке незабудки из глины, шныряют прохожие. Естественно я вскочил, — бог с ними со всеми! — сел прямо на извозчика и полетел сюда без шляпы и без шубы, а они: “Лови! Лови!” Оля. Так и уехал? Нет, ты посмотри, какой ты молодец! Орел, право — орел!» Так вот и обвел барышню-смерть вокруг пальца. Но мало того. Надо бежать и бежать. К началу — вдоль по жизни, как вдоль по Питерской: по знакомым местам, лучшим садоч- кам-лесочкам. В мгновения любви и на островки счастья. Но прежде — пересидеть шухер в шкафу с платяною молью и побитой ею же шубою. Отсидеться... Все лучше, чем «...вороньей шубою на вешалке висеть»... Начинается жизнь в обратном порядке: припоминаемая с проверкою «в натуре», и потому вновь проживаемая; только более пылко и рьяно, потому что только-только из гроба — через шкаф — к началу. Путь к началу уже начался. К счастью детства, отрочества и юности. Оттого и в шкафу мило и любознательно: костюмчик, в коем в статские советники представляли; помятое на сукне место от звезды; венчальный убор... И в шкафу хорошо, если назад, а не вперед (ногами)... Удрал, а его ищут. Вот уж пришли. А Оля, с перепугу: «Увезли, а он сердечный — живехонек!» Говорит правду, а ей не верят («Тронулась старуха, совсем рехнулась!»). Только притворившись спятившей, можно уберечь от того, чтобы сызнова туда... А голос в передней: «Это чудо, это, э-э, можно сказать случай!» Случай жить! — Вопреки, вперекор, супротив... Еще один шанс: прожить жизнь еще раз. Но только... назад. Куда интересней, потому что вперед уже было. Первая остановка по пути назад — во времени. А ели как были столетними, так столетними и остались. «Поля. ...Послушай, ты не красишь своих волос? Оля. Зачем? А ты? Поля. Совсем нет, а помнится мне, они были седыми, а теперь точно стали черными». И Поля тоже хоть куда: черноус, щеки — молоко и кровь, глаза — чисто огонь... Будто 40 лет сбросили. Вот, оказывается, с какой скоростью — назад. Летят световые годы. Свет из тьмы взыгрывает. Но по пути обратно не все точь-в-точь. Опыта больше. И потому вторая жизнь, хотя и безмятежна, но трагически безмятежна. (Подходит Петя с ружьем и вороном в руке.) «Петя. Я ворона убил. Оля. ...Зачем?.. Петя. Он каркал надо мной. Оля. Обедать будешь ты один сегодня. Запомни, что, ворона убив, в себе самом убил ты что-то». Навострите уши! Вы слышите, как проза становится ритмичной, белостиховой. Дальше — больше. Проза стиховеет — молодеет речь, потому что поэзия изначальней, проникновенней: убить живое — самоубийственное дело.
Так говорит Оля, имея опыт жизни туда и применяя его на пути обратном. Проживается прежняя (?) жизнь (обратно). Та же, да не та же. Удвоение жизни? Нет! Наполнение прежней пережитым в первый раз. Жизнь как жизнь впервые не повторена. Улучшенная, но копия. Печально оттого, что невпопадно, как клонированная овца. Вот и дочь ихняя. Надюша или Нинуша, или просто Нина? То Надюша, а то вдруг Нинуша. Опять не точь-в-точь. И это уже в главном. Имя должно быть неколебимо. Но и оно — видишь как... Еще остановка. Лодка. Река. «Поля. Лица увидим свои в веселых речных облаках, пойманных неводом вод, упавших с далеких небес; и шепчет нам полдень: “О, дети!” Мы, мы — свежесть полночи». Ритм все более формирует речь, съединяя небо с землею (=водою). Еще остановка. Поля идет с урока греческого. Оля спрашивает: «Сколько?» — «Поля. Кол, но я, как Муций и Сцевола, переплыл море двоек и, как Манлий, обрек себя в жертву колам, направив их в свою грудь». «Оля. Прощай». Следующая — конечная — остановка. Незамутненное детство, уже неспособное видеть и слышать впервые, потому что жизнь, подсмотренная с конца, не стала все-таки жизнью с начала: во- первых, не совпали; во-вторых, не ново, потому что не впервые. Зато вторично прожита в уме и памяти первой. И притом по- другому вторично. Не книгой «М1рсконца», а жизнью «Жизнь- сконца». Лишь конец и начало (=начало и конец) совпали: «Поля и Оля с воздушными шарами в руке, молчаливые и важные, проезжают в детских колясках». А между: не только Надюша (Нинуша), но даже и Муций Сцевола раздвоились на Сцеволу и Му- ция (как только могут Брешко-Брешковская, Сухово-Кобылин и Понтий Пилат). Испытания мира книгой (с конца) и жизни (тоже с конца) сценической жизнью провалены. Зато представлены новые возможности жить в игре — увлекательной и полной всяческих эвристик, коих в историческом времени, слава богу, немало. * А теперь обещанная «Елка у Ивановых» Александра Введенского (1938 год; вероятно, по пятам только что ушедшего): «Володя Комаров (мальчик 25 лет. Стреляет себе в висок). Мама, не плачь. Засмейся. Вот я застрелился. Петя Петров (мальчик 1 года). Ничего, ничего, мама. Жизнь пройдет быстро. Скоро все умрем. Дуня Шустрова (девочка 82 лет). Я умираю, сидя в кресле. Миша Пестров (мальчик 76 лет). Хотел долголетия. Нет долголетия. Умер. Нянька. Детские болезни, детские болезни. Когда только научатся вас побеждать. (Умирает.)» Такой эпилог. Все — девочки и мальчики. Независимо от паспортного возраста — в зеркале вечности... Время стянуто в мгновение, зыблемое на глади незыблемого вневременья. Мир с конца и мир с начала совпали, не развившись в жизнь. Но бытийственный (рефлексивный) план зеркально гомологичен плану мертвой жизни, заменившей в стране, победившей социализм, жизнь живую; жизнь, состоящую из «дней без числа». Образ тюрьмы: «Я думал в тюрьме испытывать время. Я хотел предложить и даже предложил соседу по камере попробовать точно повторять предыдущий день, в тюрьме все способствовало этому, там не было событий. Но там было время. Наказание я получил тоже временем. Наш календарь устроен так, что мы не ощущаем новизны каждой секунды. А в тюрьме эта новизна каждой секунды, и в то же время ничтожность этой новизны стала мне ясной. Я не могу понять сейчас, если бы меня освободили двумя днями раньше или позже, была ли бы какая-нибудь разница. Становится непонят ным, что значит раньше или позже, становится непонятным все». Обратимость времени исключена. Только одно настоящее или... вечное? Настоящее в вечном? Сумма ежедневных адекватностей «Я и я», а время движется. И каждый знает — куда. В случай смерти. В по- следнее событие. * Изысканный Георгий Шенгели обратил внимание на эту наворачивающуюся жуть еще раньше — сразу после 17-го, хотя и завершил спустя многие годы. Жуть, отлитая в неукоснительный сонет, становится еще тошнотней («Мать», 1933 год): Был август голубой. Была война. Брюшняк и голод. Гаубицы глухо За бухтой ухали. Клоками пуха Шрапнельного вспухала тишина. И в эти дни, безумные до дна, Неверно, как отравленная муха, По учрежденьям ползала старуха, Дика, оборвана и голодна. В ЧК, в ОНО, в Ревкоме, в Госиздате Рвала у всех, досадно и некстати, Внимание для бреда своего. Иссохший мозг одной томился ношей: «Сын умер мой... Костюм на нем хороший... Не разрешите ль откопать его?» Чистая механика движения неживых объектов. Ни начала, ни конца. Ни мира, ни жизни в нем. * Современный опыт эллиптических возвратов со случайностями по расчету (?), когда аудио- и видео- купно, в одной книге, на одной странице. (Как у Хлебникова и Крученых?)... Сопротивление — 5976x10 (21) видеом... Преодолеет ли сила слова, которое обронил в хаос жизни поэт Андрей Вознесенский, сопротивление тяжести земли из расчета 1 ом на 1 кг ее массы и сохранит при этом свою силу — в пере- кор закону Георга Симона Ома для замкнутой неразветвленной цепи? А если преодолеет и сохранит, то каким образом сохранит и преодолеет?.. Именно ОБРАЗОМ. Но каким?.. Вместо физики закона — мета-физика случая, но... планируемого поэтом: ом, сопротивляясь, мало-помалу сдается — бенгальски искрит, превращаясь в мо — среброгласное словцо Воз- несенского-поэта, бусинку ожерелья; видео становится дивом, сохраняя свой вид, который придал ему Вознесенский художник, вызванивая его колокольчато, семиструнно, органно. И тогда не видео-диво, а чудо-дуче? Мрачно. Мир зловещ и ужасен, взвихрен и беспорядочен, дыбится и восстает... «Рейв» и «Casino “Россия”» сшиблись в стиховой — стихийной — жизни поэта, остро и больно чувствующего жизнь внестихо- вую — нашу жизнь. Будь она неладна! Впрочем, неладна она и так: никакого слада с этим диким разладом. Брехтовский театр пресу- ществлен поэтом в такой театр, в котором маски смерти играют жизнь. Но такую жизнь, которая не только здесь и теперь, но и там и тогда. Она — весь алфавит всей культуры, из которого на наших глазах и с нашим участием творится упоительное эсперанто созидания, в каждом слове которого явлен грядущий образ мира, чем и преодолевается текущее его разрушение. Факт трансмутируется в акт — акт творения. В Седьмой его день. И тут же восьмерка, опрокинутая навзничь, — актуальная бесконечность — лента Мёбиуса. Замкнутая, подчиняющаяся закону Ома, цепь. Сердце напрямую замкнуто на ум. Заумь... Перворечь, которая не стыдится предстать гутенберговски оформленной — сперва в газетах («Комсомолка», «МК», «Аргументы..»), а теперь и в книге с золоченым корешком, и при этом недорогой — 17 800 (старыми) рублей, что и указано в выходных данных неалчным издательством «Терра», массу которой преодолевает поэт. «Casino “Россия”» и есть вся «Тегга», а не только название книги. В России-казино живут. Так стихосложение стало жизнесложением. Но... преодолевает или взрывает? ...Поэт чуток: он не только видит, но и слышит в слове актер слово теракт. А может быть, даже не слово, а сам теракт, потому что культура, как сказано Лотманом, есть взрыв. Слово поэта — взрыв тем более. Оно, это слово, больше самого себя. Хотя бы на одну лишнюю букву — т (вспомним хлебниковское творяне): теракт длиннее актера, но реплика его смертно мгновенна. Теракт — взрыворазрушающ. Актер — взрывотворящ. Лишнее т в рулетке судьбы. План в скучном деле планирования случая весело не вы полнен. Вместо планирования вышло клонирование. В бесконечность жизнесловий. Проигрыш Бизнесенского (самооговор автора «Casino») обернулся выигрышем вознесенской России. И чем случайней, тем вернее проступает формула гармонии распада в искрометных кругометах поэта, укрощающего обручами меридианами броуновские центробежности российской горькой земли, заново сотворенной из первоатомов поющих литер, сложивших здание мира с конца (вспомним «М1рсконца» В. Хлебникова) вновь к его началу через «Взорваль» языка (в третий раз — Хлебников, только теперь уже с Крученых). (Проверка шестидневного эксперимента на воспроизводимость?) И все это — ради утренней яичницы из четырех ромашек, только сценических терактов и... мира впервые, в котором: есть Страдивари состраданья. И больше нету ничего. Ergo: сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению проводника (согласно закону немецкого физика Георга Ома). И так — вот уже более 180 лет. Точно так было бы и дальше, если бы не закон видеОМА русского мета-физика Андрея Вознесенского. И покуда действует этот новый закон, принятый мною сразу — в первом чтении, можно быть уверенным, что во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах казино России, в этих казино еще не вечер, хотя и ваучер, которому вчера исполнилось семь лет. Потому что для Поэта донор — всегда ветер. Переменчивый... А кто же еще? (В перекор стоп модернисту, составляющему гербарий культуры на сухом безветрии тишины. Или, как на днях сказал я, пост модернизм есть массовая культура для элиты, если дело происходит в casino под названием «Россия».) * Тем и завершается «М1рсконца», ставший образом культуры XX века, преодолев себя же самого в качестве образца-экспона- та музейных коллекций. Но таким образом, который будоражит нашу память, соотносит ее с поэтической речью и с книгой как артельным делом всевозможных интеллектуальных умений: поэтических, художественно-изобразительных, книгоделатель- ных. Артельных, но внутри себя — предельно индивидуальных, особенных, решительно противостоящих массовой культуре во имя культур индивидуальных миров. Не есть ли все это один из возможных векторов насущного культурного развития России, продуктивно всматривающийся в свой неисчерпаемый интеллектуальный потенциал, укорененный в ее истории? Могущий стать ее потенциалом... Литература 1. Ахиезер 1994 — Александр Ахиезер. От прошлого к будущему. М.: Независимое издательство ПИК, Гуманитарный и политологический центр «Стратегия». 1994. 2. Хлебников 1987 — Велимир Хлебников. Творения. — М.: Сов. писатель, 1987.
<< | >>
Источник: А.П. Давыдов. В ПОИСКАХ ТЕОРИИ РОССИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ Памяти А. С. Ахиезера. 2009

Еще по теме Мир с конца:

  1. Мир с конца и мир с начала Вадим Рабинович
  2. Внешний мир, внутренний мир, совместный мир
  3. Болезнь конца века
  4. Глобальная катастрофа конца XIII века?
  5. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ЩО КОНЦА XVJI В.)
  6. Национальное государство: начало конца
  7. СКУЛЬПТУРА И РЕЗЬБА КОНЦА XV — XVI в.
  8. ГЛАВА 1 Парадигма Конца
  9. Аграрное законодательство конца II в. до н. э.
  10. Революция в естествознании конца XIX — начала XX в.
  11. § 4. Что собой представляет модель «конца истории»?
  12. Хачатурян В. М.. История мировых цивилизаций с древнейших времен до конца XX века. 10—11 кл., 1999
  13. 3.14.10. Провиденциализм и русская религиозная философия конца XIX — начала ХХ вв.
  14. Б. Системный кризис конца ХХ века
  15. Искусство середины 40-х - конца 50-х годов
  16. ВОЙНА БЕЗ ПОБЕДНОГО КОНЦА
  17. §4. Социальные смуты конца VII — VI вв. до н. э.
  18. ГЛАВА XXI КРИЗИС КОНЦА II в.
  19. Часть вторая ВИКИНГСКИЕ КОРОЛЕВСТВА ДО КОНЦА X в.
  20. НАСЫЩЕНИЕ ИЛИ ПРОГРЕСС БЕЗ КОНЦА?