История под вопросом

Вне зависимости от того, сколь отчетливо сознаётся им это обстоятельство, человек ищет, временами теряет, но временами и обретает себя в процессах поисков своих жизненных смыслов; причем процессы эти вершатся именно в живых вереницах отношений с другими людьми [см.: Франкл 1990].
Как уже говорилось, стремление к при-знанию (в том числе и к признанию самого себя) я отношу к числу стержневых жизненных смыслов человека как коммуникативного, сознающего себя и, в общем-то, не равного себе существа. Человек хочет признания — индивидуального или же (что эмпирически случается чаще всего) через социальную, профессиональную, религиозную, этническую или земляческую группу. Помните посмертное бормотание генерала Первоедова в рассказе Достоевского? — «Я служил государю моему... я имел шпагу... я составлял часть целого...» [Достоевский 1980,53]. Оборотная сторона этого процесса — неограниченные притязания, разъедающая подсознание и сознание гипертрофия обид, жажда отмщения. Одна из широко распространенных нынешних форм такого рода притязаний — озабоченность своей личной или групповой «идентичностью», то есть, по существу, внешним статусом безотносительно ко внутренним смыслам и содержаниям. Человек, озабоченный своей «идентичностью», — как правило, человек обиженный и сладострастно культивирующий в себе свои притязания, заслуги и обиды, — благо, на помощь к нему приходят теоретики, публицисты и политиканы, специализирующиеся на обидах по части классовой, расовой, национальной, конфессиональной и всяческой иной идентичности. Всё это накачивание разнообразных «частных определений» человека не выдерживает серьезной философской критики. В этих накачиваниях — некое обкрадывание человека как носителя именно несводимых и универсальных смыслов, некое свидетельство недостатка внутренней осмысленности (о-смысленности, то бишь насыщенности внутренним смыслом) данной экзистенции, ее неспособности разделить свои смыслы с другими. Но что важно для нашего разговора: понять, что многозначная человеческая жажда признания (чтобы меня при-знали в качестве участника общего коммуникационного поля с другими людьми) есть одна из мучительных констант истории, не имеющих априорных, абстрактных, внеисторических решений. За проблематикой гнета, рабства, неравенства, непонимания, отчуждения, — в конечном счете, маячит всё та же, всегда недосказанная и нерешенная, но всегда неотступная проблема признания. О трагическом недостатке нашей способности познать и признать другого — недостатке, которым пронизаны и наша повседневность, и наш личный опыт, и наша историческая жизнь, — о недостатке нашей способности признать себя, не умея признать другого, — писала замечательная израильская поэтесса Лея Гольдберг(1911-1970): Это не море между нами, это не бездна между нами, это не время между нами, это мы сами — между нами25. Но, как подчеркивал лингвист и культуролог В. Н. Топоров, сам факт несходства, несовпадения в акцентировках индивидуальных и групповых человеческих смыслов в повседневном общении, в истории и культуре является не только трагической данностью, но и огромным эвристическим и творческим стимулом. Несходство предполагает за ними неизбежное право на инаковость, а следовательно, на сопоставление, на сравнение (именно сравнение, а не на механическое уравнивание) как на предпосылку осознания общего бытийственного контекста не совпадающих, но взаимосвязанных смыслов. Признание этого пра ва и есть необходимая эвристическая предпосылка диалога, перевода, понимания Другого, а посему — и нашего само-понимания... [см.: Топоров 1989, 14-17] Уяснение принципиального разнообразия, несовпадения и акцентного богатства человеческих смыслов — многотрудная проблема и в теории, и в повседневной жизни. Ибо и сама идея несходства ценностных и смысловых MipoB в их крайне либеральных трактовках может приводить к последствиям далеко не либерального свойства. Одной из форм такого всеуравнивания, такого — если вспомнить термин Константина Леонтьева — «смесительного упрощения» представляется мне постмодернистская абсолютизация культурного «полиморфизма».
Абсолютизация во имя субъективно трактуемой свободы. Если, доведя культурологию до не подобающего ей ранга некоей метафизики, стать последовательным «полиморфистом», то можно легко прийти к софизму такого рода: мне не нравится, что твои культурные смыслы и ценности требуют, чтобы ты съел или взорвал меня или же — в лучшем случае — отправил меня в ГУЛАГ или Освенцим, но во имя «поли- морфности» культурных смыслов я вынужден признать за тобой таковое право... Признав идею «полиморфности» как безусловную, мы уже никуда не уйдем от моральной капитуляции перед людоедом или террористом. Потому и так зловеще выглядит антизападничес- кая, антилиберальная, антихристианская, антибиблейская риторика нынешних «полиморфистов», их глумления над идеями родового единства человечества, над идеями межцивилизацион- ного и межрелигиозного взаимопонимания... Признание за другим человеком или за человеческой группой его / ее права на инаковость и — одновременно — признание моего нахождения с ним / с нею в единстве человеческих контекстов и надтекстов (т.е. недосказанных и открытых духовных содержаний, перерастающих текстовые структуры) — нечастое свидетельство высоких состояний индивидуальных или групповых культур. Состояний, которые так или иначе ставятся под вопрос периодически перекраивающими наш исторический опыт переломными эпохами, когда происходят перегруппировки исторически сложившихся и признанных установок, понятий и смыслов, когда образуются те социальные и психологические зазоры, через которые врываются в историческую жизнь копившиеся тысячелетиями и веками потенциалы коллективного и индивидуального бессознательного [см.: Николаева 2005], а на базе этих потенциалов стремительно складываются новые возможности эксплуатировать эти потенциалы и манипулировать ими26. И тогда непрерывные и почти что невидимые труды истории и культуры по воссозданию, созиданию и преумножению человеческих смыслов, по утверждению их преемственности, по их адаптации к новым социокультурным условиям начинаются как бы заново. Эти труды как бы скрепляют собой исторические разрывы, но в то же время исподволь готовят смысловые плацдармы для постоянно происходящих в истории «перегруппировок» и испытаний, ибо человеческим смыслам свойственно не только накапливать, скреплять и сохранять социально-исторические «устои», но и непрервыно пересоздавать их. Следовательно, ставить их под вопрос. И сама история — в облике конкретных ее структур — всегда под вопросом. В таком теоретическом и притом далеко не идилличном раскладе понятие человеческих смыслов предстает нам, тем не менее, почти что синонимом человечности: на трудных путях признания Другого в столь некомфортном контексте истории мы получаем возможность признать (который раз повторяю: при-знать!) и самих себя. Именно в таком определении осмысленной человечности и заключается, на мой взгляд, некоторое условное сближение антропологической проблемы смыслов-в-истории с теологической проблемой Смысла Истории, а также сближение обеих этих проблем с проблемой свободы как непреложного смыслового параметра истории27. Проблема свободы есть проблема, где своеобразным и уникальным образом перекрещиваются столь несхожие между собой исследовательские интересы историка и философа. Историк, как и всякий нормальный ученый, вынужден заниматься прежде всего массивами необходимости, тогда как самое важное и ценное для философа — толики свободы в человеческой реальности28. Однако без этих, казалось бы, пренебрежимых, статистически ускользающих, immeasurable толик все эти массивы и конструкции Большой Истории обессмысливаются, выхолащиваются, лишаются внутренней структуры и потому распадаются. Хотя свобода далеко не всегда уживается с этими массивами и структурами. Такова одна из важнейших «тайн» изучения истории. Да и не только истории, но и отчасти — самого феномена Жизни29.
<< | >>
Источник: А.П. Давыдов. В ПОИСКАХ ТЕОРИИ РОССИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ Памяти А. С. Ахиезера. 2009

Еще по теме История под вопросом:

  1. Суд творит историю Политика под судом истории
  2. Под редакцией профессора Е.П. Иванова. История Отечества. Проблемы. Взгляды. Люди Под редакцией профессора Е.П. Иванова . - Псков: ПГПИ,2004. - 448 с., 2004
  3. К истории вопроса
  4. К вопросу о философии истории
  5. 1. Мотивация и история вопроса
  6. В.В. Жерипко. Трудовое право в вопросах и ответах: Учебно-справочное пособие / Под. ред. В.В. Жерипко , X.: Одиссей, 2000, 624 с., 2000
  7. ПОД СОЛНЦЕМ и под луной Часть третья
  8. 1. К истории вопроса
  9. ИСТОРИЯ ВОПРОСА
  10. История вопроса
  11. Е.П. Иванов. История Отечества. Проблемы. Взгляды. Люди.//Под редакцией профессора Е.П. Иванова. - Псков: ПГПИ, 2004. - 448 с., 2004
  12. НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИСТОРИИ УЧЕВНОИ ДЕЯТЕЛ ЬНОСТИ