Деньги против барщины

Начнем нашу попытку, естественно, с судьбы крестьянства, то есть подавляющего большинства населения страны. При Иване III жило оно еще в традиционных волостных общинах, обрабатывая либо черную (государственную), либо частновладельческую (церковную, боярскую, помещичью) землю и платило за это оброк — главным образом натуральный.
Экономический рывок страны в первой половине XVI века, подготовленный реформистским курсом великого князя, создал неслыханные раньше возможности быстрого обогащения за счет результатов земледельческого труда — и почтенная крестьянская «старина» начала необратимо рушиться. Парадокс состоял в том, что рушилась она по совершенно разным, даже противоположным причинам. С одной стороны, в России, как и повсюду в Северо-Восточной Европе, развивалась феодальная дифференциация. Проще говоря, поскольку тогдашнее государство предпочитало расплачиваться с офицерами своей армии именно землей (с сидящими на ней крестьянами, конечно), то рядом с наследственными вотчинами, росли, как грибы после дождя, временные, условные — на срок службы — «поместья». Как всякие временные владельцы, помещики, естественно, не были заинтересованы в рациональной эксплуатации своей земли — зачем, если через три-пять лет может она принадлежать кому-нибудь другому? — ни тем более в судьбе сидевших на ней крестьян. Единственный их интерес состоял в том, чтоб извлечь из крестьянского труда немедленную — и, конечно, максимальную — выгоду. Тем более, что хлеб дорожал и на его продаже можно было заработать приличные деньги. Традиционные, фиксированные, если не в законе, то в обычае, натуральные повинности помещиков не устраивали. Требовали они поэтому от крестьян обрабатывать барскую запашку, урожай с которой можно было сразу же обратить в деньги. Так и родилась на Руси та уродливая форма эксплуатации крестьянского труда, что впоследствии получила название барщины. Поскольку это нововведение ни законом, ни обычаем не регулировалось, барская запашка постоянно росла за счет крестьянских земель. Н. Е. Носов называет это «процессом поглощения черных волостных земель поместным землевладением» [Носов 1969, 284]. Одного, впрочем, западные эксперты, как и следовало ожидать, не заметили. Зато обратили на это главное внимание советские историки-шестидесятники: на протяжении всего досамодержавно- го столетия перевод крестьян с оброка на барщину был всего лишь малозаметной, можно сказать, теневой экономической тенденцией. Юрьев день Ивана III стоял на страже крестьянских интересов. И те из помещиков, кто перебарщивал, вполне могли в очередном ноябре остаться вообще без крестьян. Уходили от жадных помещиков обычно на боярские земли, где барщины, как правило, не было. Разумеется, помещики за это бояр ненавидели. И Юрьев день тоже. Разумеется, мечтали они прикрепить крестьян к земле, закрепостить их, как мы бы теперь сказали. Но покуда властвовала в русской деревне «крестьянская конституция» Ивана III, даже самые жадные из них вынуждены были с нею считаться. Именно по этой причине преобладала в деревне доопричного столетия историческая соперница барщины — перевод крестьянского оброка на деньги. Другими словами, параллельно с феодальной дифференциацией шел в русской деревне противостоящий ей социальный процесс — дифференциация крестьянская. А она по логике вещей и к результату должна была вести противоположному. Не к барщинной, то есть, экспроприации крестьянства и тем более не к его закрепощению, но к образованию мощной прослойки богатой крестьянской предбуржуазии, «кулаков» — на языке товарища Сталина. Масштабы этой дифференциации были в то столетие огромны. В особенности на Севере, который после новгородской экспедиции Ивана III и конфискации там церковных земель стал, по словам С. Ф. Платонова, «крестьянской страной» [Платонов 1929, 107]. Из отдаленной окраины государства превратился тогда Север в самый оживленный его регион. Можно сказать, что Россия повернулась лицом к Северу. Коммерческое и рабочее население устремилось к северным гаваням. Ожили не только торговые пути, но и целые регионы, связанные с ними. Крестьянская дифференциация преображала Россию, делая ее хозяйство по сути неотличимым от экономики североевропейских соседей. Одним из самых замечательных открытий историков-шести- десятников была обнаруженная А. И. Копаневым «Уставная земская грамота трех волостей Двинского уезда 25 февраля 1552 года». Вот его заключение: «Активная мобилизация крестьянских земель, явствующая из двинских документов, привела к гигантской концентрации земель в руках некоторых крестьян и к обезземелива нию других». И не о каких-то клочках земли, достававшихся богатым крестьянам, шла здесь речь, они покупали целые деревни. И самое неожиданное: двинские документы свидетельствуют, по словам Копанева, что «деревни или части деревень стали объектом купли-продажи без каких бы то ни было ограничений».
Переходила земля из рук в руки «навсегда», то есть «как собственность, как аллодиум, утративший все следы феодального держания» [Копанев 1968, 450]. Вот вам еще один парадокс: в самый разгар феодальной дифференциации полным ходом, оказывается, шла в русской деревне дефеодализация. Иначе говоря, земля становилась частной крестьянской собственностью. «Окрестьянивались» даже мелкие и средние боярские семьи. В блестящем генеалогическом исследовании боярского рода Амосовых Н. Е. Носов детально проследил их судьбу на протяжении четырех столетий. Складывалась она так. Приспосабливаясь к новым экономическим условиям, бояре Амосовы очень скоро превратились просто в богатых крестьян (впоследствии они оказались крупнейшими архангелогородскими купцами петровской эпохи). Короче, в России появились крестьяне-собственники несопоставимо более могущественные и богатые, нежели помещики. И принадлежали им как аллодиум, то есть как частная собственность, не только пашни, огороды, сенокосы, звериные уловы и скотные дворы. Еще важнее было то, что принадлежали им рыбные и пушные промыслы, ремесленные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строгановых, с тысячами вольнонаемных рабочих. Другое дело, что оба социальных процесса, одновременно, как видим, протекавших в русской деревне в досамодержавное столетие — феодальная дифференциация и крестьянская дефеодализация, — оказались одинаково разрушительными для традиционной общины. Она распадалась. В одном случае под давлением барщины, в другом — денег. Ибо там, где есть «лутчие люди», обязательно должны быть и «худшие». Русские акты того времени пестрят упоминаниями о «бобылях», «детенышах», «казаках», «изорни- ках» — все эти названия относятся к обезземеленной сельской бедноте, зарабатывавшей теперь свой хлеб как наемная рабочая сила. И тем не менее разница между результатами обоих процессов, одинаково разрушительных для традиционной общины, была громадной. Великолепно описал ее тот же Носов. Да, говорит он, крестьянская дифференциация приводит к тому, что старая волость полностью утрачивает черты сельской общины как коллегиального «верховного» собственника волостных земель и угодий и становится просто административно-тяглой территориальной единицей. Но зато превращается она теперь в «черный волостной мир, объединяющий крестьян-аллодистов, защищающий их от феодалов-землевладельцев, а главное, представляющий их общие интересы перед лицом государства» [Носов 1969, 283]. Прямо противоположные последствия имел распад общины в результате экспроприации ее земель помещиками. Они «подрывали устои волостного крестьянского мира, лишали волостных богатеев их основной опоры, а следовательно, закрывали пути для обуржуа- зивания крестьянства в целом, что и произошло в центральных районах Северо-Восточной Руси в XVI веке, во время и после опричнины Ивана Грозного, когда процесс поглощения черных волостных земель поместным землевладением достиг здесь своего апогея» [Носов 1969, 284]. Короче, единственной альтернативой обуржуазиванию деревни оказывалась, как и в советские времена, барщина, несущая с собою крепостничество и в конечном счете рабство. Читателю в России, еще не забывшему споры 1920-х о коллективизации русской деревни, нет нужды объяснять, с кем на самом деле спорили здесь историки-шестидесятники, писавшие о доопричном столетии. Аналогия ведь и впрямь жуткая. История повторилась буквально на наших глазах. Конкретная плоть событий отличалась, конечно. В XVI веке суть спора, которому предстояло решить судьбу России, сводилась, как мы видели, к простому вопросу: кому достанется земля распадающихся волостей — помещикам-барщинникам или «лутчим людям» русского крестьянства, объединенным в новую аллодиальную общину. Но в перспективе спор этот нисколько не отличался от того, что расколол большевистскую партию в конце 1920-х. И в XVI, и в XX веке выбор был один и тот же — между превращением русского крестьянства в сильное и независимое сословие, как произошло это в североевропейских странах, соседствующих с Россией, и его порабощением. Потому, надо полагать, и сказал мне однажды известный немецкий политолог Рихард Лоуэнтал, что Сталин — это Иван Грозный плюс немножко электрификации [Yanov 1981,213]. Между прочим тут опять-таки открывалась перед Ахиезером возможность утвердить свою позицию, что раскольность русской культуры преодолима лишь посредством движения к «либеральной цивилизации». Тем более, что, как видим, предпосылки такого движения существовали на этот раз в обоих его «глобальных периодах» — и в досамодержавной России, и в раннем, еще колеблющимся на очередном историческом распутье СССР. И опять не воспользовался он этой возможностью.
<< | >>
Источник: А.П. Давыдов. В ПОИСКАХ ТЕОРИИ РОССИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ Памяти А. С. Ахиезера. 2009

Еще по теме Деньги против барщины:

  1. МНОГОЦЕЛЕВЫЕ ДЕНЬГИ И ДЕНЬГИ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ
  2. Кризис барщинного хозяйства Помещичье хозяйство 20—40-х годов Ф Выход России из аграрного тупика ф «Антиевропейское» настроение Николая I
  3. 8. Деньги
  4. ТЕНДЕР И ДЕНЬГИ
  5. Деньги.
  6. ДЕНЬГИ
  7. ГЛАВА 6. ДЕНЬГИ И ЗОЛОТО.
  8. Деньги
  9. МАРКИ-ДЕНЬГИ
  10. Подарки и деньги
  11. ОБМЕННЫЕ ДЕНЬГИ
  12. Деньги и ценные бумаги
  13. О времени и о деньгах
  14. г)Деньги при монополистическом капитализме и неоазиатском строе.